Чак Паланик «До самых кончиков». Глава первая.

Когда с Пенни полетела одежда, судья лишь вытаращился. Присяжные покачнулись и заерзали. Журналисты остолбенели. И хоть бы одна душа во всем зале пришла на помощь. Стенографист прилежно барабанил по клавишам, фиксируя каждое слово: «Кто нибудь! Мне больно! Ради бога, остановите его!» Ловкие пальцы вывели: «Нет!» Затем последовала фонетическая транскрипция протяжного стона, кряхтения и визга, уступив место целому реестру криков о помощи.
Мужские пальцы выстучали: «Спасите!»
И добавили: «Прекратите!»
Будь в зале суда еще дамы, дела пошли бы иначе. Увы, Пенни оказалась в одиночестве. За последние несколько месяцев все женщины куда то попрятались. В госучреждениях их теперь днем с огнем не сыщешь. Те, кто наблюдал за страданиями Пенни – судья, присяжные, зрители, – были сплошь мужчины. Этот мир принадлежал им.
Стенографист напечатал: «Умоляю!»
Через мгновение: «О нет! Только не сюда!»
Суетилась лишь Пенни. Сноровисто и бесцеремонно с нее сдернули слаксы до лодыжек, разодрали трусики, сделав тайное явным всякому, кто отважился посмотреть. Силясь вырваться, она отбивалась локтями и коленками. Художники в первых рядах стремительными линиями фиксировали ее борьбу: развевающиеся обрывки белья, растрепанную шевелюру. Среди публики пошли вздыматься робкие руки с мобильниками, тайком нащелкивая кому фотосувенир, кому пару тройку секунд живого видео. Надрывные вопли словно парализовали всех в округе, эхом отражаясь от молчаливых сводов. Казалось, насилуют не одну женщину, а добрый десяток. Сотню. Весь мир визжал.
Она сопротивлялась. И не где нибудь, а на свидетельской трибуне. Старалась сдвинуть ноги, выдавить из себя боль. Ее глаза шарили по залу в поисках встречного взгляда – ну хоть кто нибудь! Какой то мужчина напротив стиснул ладонями уши и зажмурился, побагровев при этом, как перепуганный мальчишка. Пенни обернулась к судье; тот сочувственно вздохнул, но так и не грохнул молотком, призывая к порядку. Судебный пристав потупился, бормоча что то в прицепленный к лацкану микрофон. Стоя с пистолетом в кобуре, он переминался с ноги на ногу, нервно подергиваясь при каждом вопле.
Прочая публика чинно поглядывала на собственные часики или же демонстративно возилась с эсэмэсками, словно испытывала за Пенни неловкость. Тоже, нашла место орать да истекать кровью. Как будто в происходящем целиком и полностью повинна она сама.
Адвокаты съежились в своих дорогущих полосатых костюмах, деловито шелестя бумагами. Даже ее бойфренд и тот сидел как приклеенный, только челюсть отвалилась. Кто то, должно быть, додумался таки вызвать «неотложку», потому что через несколько минут по центральному проходу засеменили два санитара.
Всхлипывая и царапаясь, Пенни изо всех сил старалась не потерять сознание. Если б только удалось подняться на ноги, если б удалось вырваться, она рискнула бы удрать. Спастись. В зале суда не протолкнуться, как в автобусе в час пик, но никто не схватил насильника, не оттащил его прочь. Зрители на стоячих местах лишь попятились – все до последнего человечка, – пока не уперлись в стенку.
Санитары продрались через толпу, и Пенни, хватавшая воздух ртом как рыба, поначалу даже не разобралась, кто друг, а кто враг. Медики принялись ее успокаивать: дескать, ты в безопасности, самое страшное позади, – пока мокрая, трясущаяся Пенни билась в истерическом ознобе. Народ кругом затравленно озирался, не зная, куда прятать глаза со стыда.
Ее уложили на каталку; один из санитаров прикрыл дрожащее тело одеялом, подоткнул края; его напарник застегнул ремни. Судья наконец взялся за молоток, объявляя перерыв.
Тот, кто застегивал ремни, спросил:
– Нынешний год сказать можешь?
Горло Пенни саднило от крика, голос охрип, но год она назвала верно.
– А кто в президентах? – продолжал расспрашивать санитар.
Пенни чуть не выдала «Кларисса Хайнд», однако вовремя спохватилась. Хайнд давно покойница. Первая и единственная женщина – президент США приказала долго жить.
– Имя свое помнишь?
Оба санитара были, разумеется, мужчины.
– Пенни. Пенни Харриган.
Они так и ахнули. Профессионально непроницаемые физиономии на долю секунды расплылись в ухмылках.
– То то я примечаю, вроде видал где то! – бодро заметил первый медработник.
Второй защелкал пальцами: фу ты, на языке вертится… Наконец из него вырвалось:
– Ты же это… ну та самая!.. Из журнала!
Первый выставил перст в сторону беспомощной девушки, прихваченной ремнями к каталке.
– Пенни Харриган, – заявил он прокурорским тоном. – «Доткомовская Золушка».
Санитары взялись за каталку. Толпа расступилась, пропуская их на выход.
– А тот чувак, которого ты бросила, он разве не самый богатый перец в мире? – вспомнив что то, поинтересовался второй медик.
– Максвелл, – подсказал первый. – Линус Максвелл.
И, будто сам себе не веря, покрутил головой.
Мало того что Пенни прилюдно изнасиловали в суде и никто даже пальцем не шевельнул, так теперь и работники «неотложки» приняли ее за дуру набитую.
– Зря ты за него не пошла, – сокрушался первый всю дорогу до лечебницы. – Сейчас бы в золоте купалась…

Корнелиус Линус Максвелл. К. Линус Максвелл. За репутацию плейбоя «желтая пресса» окрестила его Вклинусом. Миллиардер, богатейший человек на свете.
Ее те же таблоиды нарекли «Доткомовской Золушкой». Пенни Харриган и Корни Максвелл. Они познакомились год назад. Будто вечность минула. Да а, другие были времена. И мир другой.
Лучше.
За всю историю человечества женщинам не жилось вольготнее, чем в ту пору. И Пенни это знала.
Взрослея, она повторяла про себя словно мантру: «Никогда еще для женщин не было времени лучше».
Ее мир был воплощенным совершенством. Ну, плюс минус. Не так давно она с отличием защитила диплом юриста, однако дважды провалила экзамен на прием в коллегию адвокатов. Дважды! Не то чтобы это подорвало уверенность Пенни в своих силах, нет, но вот сама перспектива… Девушку не отпускала мысль, что после всех триумфальных побед феминисток не так уж велика заслуга стать очередной адвокатессой карьеристкой. По крайней мере сейчас. В наши дни женщина адвокат ничуть не более приметна, чем домохозяйка в пятидесятые. Пару поколений назад весь свет требовал бы от нее сидеть дома и растить детишек. Теперь женщине прямо таки предписывается идти в юриспруденцию. Или в медицину. В ракетостроение. Как бы то ни было, выбор профессии предопределялся модой и текущими политическими веяниями, но отнюдь не самой Пенни.
Студенткой она всеми силами пыталась заслужить одобрение преподавателей кафедры гендерных исследований в Университете Небраски. Променяла родительские чаяния на догмы ученых мужей, однако ни те, ни другие не находили отклика в ее сердце.
Правда состояла в том, что Пенелопа Энн Харриган по прежнему оставалась хорошей дочерью – послушной, прилежной, – то бишь привыкшей жить по указке. Она всегда прислушивалась к советам людей постарше, но в душе мечтала о большем, нежели простое одобрение со стороны родных, а впоследствии и приемных родителей. При всем уважении к Симоне де Бовуар Пенни и не думала становиться третьей волной чего то там такого. И пусть Белла Абцуг не обижается, но перспектива быть пост кем то тоже не прельщала. Какой смысл повторять достижения Сьюзен Энтони и Хелен Браун? Нет, ей хотелось бо́льшего выбора, чем домохозяйка либо адвокат. Мадонна либо шлюха. Тянуло на нечто особенное, без душка́, без нафталина Викторианской эпохи. Нечто такое, до чего даже самые оголтелые феминистки не додумались.
Вот ей и чудилось, что причиной провала на экзамене послужила эта подспудная тяга. В душе Пенни претила мысль заниматься юриспруденцией. Ее цели были списаны с лозунгов радикалисток вековой давности: ну как же, стать адвокатессой, соперничать с мужчинами на равных!.. А заимствованная цель – все равно что чужая ноша: тянет. С десяток миллионов женщин успели реализоваться в этой сфере. Нет уж, Пенни нужна собственная мечта, вопрос лишь в том, какая именно.
Выяснилось, что девочку паиньку мечта обошла стороной; не явилась она и прилежной начетчице закоснелой идеологии университетской профессуры. Впрочем, Пенни находила утешение в мысли, что подобный кризис переживают все ее ровесницы. Коли свобода досталась им в наследство, они обязаны расширять границы во имя будущего поколения
молодых женщин. Осваивать новые территории.
Ну а пока абсолютно новаторская, уникальная мечта не посетила ее прелестную головку, Пенни, стиснув зубы, преследовала старую: занимать низ пищевой цепочки в юридической конторе, бегать начальству за пончиками, таскать стулья для совещаний и параллельно готовиться к переэкзаменовке.
Даже сейчас, в двадцать пять, она опасалась, что момент то, поди, упущен.
Пенни не привыкла доверять личным природным инстинктам и позывам, дико боялась, что так и не сумеет раскрыть в себе глубинные таланты и чутье. Свои особые дарования. Что вся жизнь будет растрачена на цели и амбиции с чужого плеча. Нет, ей хотелось власти, права хозяйничать – той примитивной, но необоримой силы, что стоит выше гендерных ролей. Мечталось о первородном волшебстве, которое древнее самой цивилизации.

Набираясь храбрости перед третьим экзаменом, Пенни устроилась в «Брум, Брум и Бриллштейн», престижнейшую манхэттенскую фирму. Взяли ее, конечно, не в совладельцы, зато и не младшим стажером. Да, порой приходилось бегать в «Старбакс», что размещался на первом этаже, за полудюжиной срочных латте и капучино из сои, но ведь не каждый же день, верно? Ну у, иногда просили притащить пару тройку стульев для серьезных переговоров – все равно ведь не стажер? Нет нет, пусть Пенни Харриган и не была оперившимся адвокатом, ничтожной практиканткой ее точно не назовешь.
Рабочий день в конторе тянулся медленно, хотя случались и приятные неожиданности. Сегодня, к примеру, Пенни услышала гул, отраженный башнями нижнего Манхэттена. Грохотал вертолет, приземлявшийся на небоскреб. На крышу вот этого самого здания, только шестьюдесятью семью этажами выше, доставили по настоящему крупную шишку. Пенни стояла внизу, в вестибюле, нагруженная картонкой с полудюжиной горячих венти мокачино, и ждала лифта. Полированная сталь дверей отражала ее как есть. Не писаная красавица, конечно. Но и не уродка. Не дылда, но и не пупс от горшка два вершка. Блестящие, ухоженные волосы каскадом ниспадают на плечи, обтянутые скромной, но со вкусом подобранной блузкой от «Брукс бразерс».
Глаза карие. Большие и честные. А еще…
И тут ее безмятежное, чистенькое лицо – ни тебе прыщей, ни, слава богу, угрей – вдруг исчезло. Двери лифта распахнулись, и на девушку хлынула толпа здоровяков в одинаковых темно синих пиджаках. Пиджаки двигались с агрессивной решимостью, словно на поле расчищали путь атакующей звезде американского футбола, локтями отжимая любопытствующую публику. Оттесненная в сторонку, Пенни вытянула шею, пытаясь разглядеть, из за кого весь сыр бор. В толпе взметнулись руки с мобильниками, нащелкивая фото и ведя съемку поверх чужих голов. За напирающей стеной из темно синей саржи Пенни ничего не могла разобрать, однако стоило вскинуть глаза, как со всех экранчиков глядел знаменитый образ. Кругом жужжала и деловито попискивала электроника. Забормотали, зашуршали рации. С заднего плана донеслось сдавленное рыдание.
Женщина, запечатленная мириадом мобильников, вытирала щеки кружевным платочком, вымазанным слезами пополам с тушью. Не узнать этого лица – даже за огромными солнечными очками – было невозможно. А если и оставались сомнения, они отпадали при виде ослепительного голубого сапфира, качавшегося в ложбинке идеально сформированной груди. Судя по тому, что читают в очередях на кассу в супермаркетах, этот изумительный, без единого изъяна камень считался крупнейшим в истории и весил порядка двухсот каратов. В свое время он украшал лебединые шеи египетских фараонш. Римских императриц. Русских цариц. «Спрашивается, из за чего может рыдать обладательница эдакого сокровища?» – недоумевала Пенни.
Внезапно все встало на свои места: вертолет, некая мегазнаменитость, а теперь на выход спешит вот эта травмированная жизнью красотка. Плюс к тому сегодня в графике старших партнеров ее фирмы стояло снятие показаний. По крупному иску на алименты после гражданского брака.
– Алуэтта! Алуэтта! – вырвался из толпы мужской голос. – Вы его до сих пор любите?
– Примите его обратно? – подхватила какая то женщина.
Толпа затаила дыхание, коллективно предвкушая ответ.
Плачущая красавица, запечатленная мобильниками со всех углов и ракурсов, вздернула изящный подбородок.
– Меня не выбросят как мусор!
В видоискателях сотни камер дернулся ее подбородок.
– Максвелл – лучший любовник из всех, кого я знала…
Вопросы сыпались дождем, но охрана уже распахнула двери, ведущие на улицу, где у обочины дожидался кортеж из лимузинов. Представление закончилось.
В центре этого ажиотажа стояла французская актриса Алуэтта д’Амбрози. Шестикратная призерша «Золотой пальмовой ветви». Четырехкратная оскароноска.
Пенни сгорала от нетерпения списаться по электронке с родителями и сообщить им потрясающую новость. В этом и заключался один из плюсов работы на «Би Би Би»: тут разносить кофе куда лучше, чем торчать дома. Поди встреть настоящую кинозвезду в Небраске.
Кортеж скрылся за углом. Все завороженно смотрели ему вслед, как вдруг Пенни услыхала дружелюбный оклик:
– Эй, Омаха!
Голос принадлежал ее коллеге Моник. Та щелкала пальцами, пытаясь привлечь внимание подруги. На фоне Моник с ее кристалликами «Сваровски», наклеенными на фарфоровый лак маникюра, с ее длинными дредами, вплетенными бусинами и перьями Пенни сама себе показалась серым воробышком.
– Нет, ты видела! – зачастила она. – Это же Алуэтта д’Амбрози!
Моник протиснулась ближе.
– Слушай, Омаха, тебя на шестьдесят четвертом все обыскались. – Она ухватила Пенни за локоть и потащила к лифту. Стаканчики горячего кофе в картонке заходили ходуном, угрожая в любую секунду расплескаться. – Старикашка Бриллштейн созвал большой военный совет, и им срочно нужны стулья.
Выходит, она угадала. Сегодня берут показания в деле «д’Амбрози против Максвелла». Все знали, что иск затеян из чистой вредности. Богатейший мужчина встречался с роскошнейшей из женщин на протяжении ста тридцати шести дней. Пенни знала о романе в подробностях благодаря очередям в супермаркете. Нью йоркские кассирши напоминают осенних мух: пока расплатишься за подтаявший пломбир, успеешь прочитать «Нэшнл инкуайрер» от корки до корки. Если верить таблоидам, во время совместного отдыха на Фиджи мультимиллиардер подарил возлюбленной огромнейший сапфир. Ах, Фиджи, архипелаг мечты!.. А потом взял и разорвал отношения. Будь на их месте другая пара, на том бы все и кончилось, но за ними ведь наблюдал весь мир! Скорее чтобы сохранить лицо, уязвленная пассия потребовала пятьдесят миллионов долларов в качестве компенсации за моральный ущерб.
Не успели приятельницы шагнуть в лифт, как вслед раздалось:
– Эй, шельмочка!
Обе девушки обернулись как по команде – в их сторону спешил улыбающийся молодой человек в полосатой деловой «тройке». Лавируя среди народа в вестибюле, он уже подбегал к лифту.
– Меня обождите!
Ему оставалось всего ничего, когда Моник всерьез взялась за кнопку закрытия дверей. Посверкивая кристалликами на ногте, ее большой палец затрепетал, словно морзянкой отбивая сигнал бедствия. Впрочем, за полгода жизни в Нью Йорке Пенни еще не доводилось видеть, чтобы на кнопку лифта жали меньше двадцати раз подряд. Двери захлопнулись перед самым носом юного адвоката.
Его звали Тэд, и он при каждой встрече заигрывал с Пенни. Даже придумал для нее якобы ласкательное прозвище: «шельмочка». Мать наверняка записала бы его в завидные женихи, но у самой Пенни на этот счет были серьезные сомнения. Она инстинктивно чуяла, что Тэд подкатывает к ней лишь ради того, чтобы сблизиться с Моник. Типичная схема: парень добивается расположения смазливой девицы, заигрывая с ее вонючей жирной собачкой.
Хотя Пенни определенно не воняла. И особо жирной не была.
Да и саму Моник эта ситуация не очень то задевала. Ее ушлую натуру прельщали фондовые менеджеры и свежеиспеченные русские олигархи. Моник не стесняясь заявляла, что предел ее мечтаний – жить в собственном особняке в Верхнем Ист Сайде, день деньской валяться в кровати и грызть вафли с фруктовым муссом. Она издала притворный вздох облегчения, заодно бросив:
– Слушай, Омаха, дай уже бедолаге пристроить головастика в твоем болотце.
Однако Пенни не обольщалась ни его подмигиваниями, ни призывным посвистом. Для него она – уродливая собачка. Трамплин.
В лифте Моник смерила приятельницу оценивающим взглядом, затем подбоченилась и погрозила пальчиком сплошь в сверкающих каменьях. Капризно выпятила губки, на которых переливались три оттенка бордового блеска, и заявила:
– Фигурка у тебя чистое ретро.
Смахнула с лица унизанную бусинками прядь.
– Рада, что ты не комплексуешь из за широких бедер.
Пенни неуверенно приняла комплимент.
Моник была подругой по работе, а это вовсе не то, что настоящая подруга. Здешняя жизнь сильно отличалась от жизни Среднего Запада. В Нью Йорке нужно держать марку.
В большом городе каждый жест должен демонстрировать превосходство, а каждая деталь женского туалета – свидетельствовать о статусе. На Пенни вдруг накатила стеснительность, и она прижала к себе картонку с теплым кофе, словно плюшевого мишку.
Моник скосила глаза – и отпрянула в припадке ужаса. Судя по ее перекошенной физиономии, у Пенни по лицу прогуливался как минимум тарантул.
– Скатайся в Чайнатаун… – начала Моник, пятясь. – Там мигом уберут эти жуткие усы. – И театральным шепотом добавила: – Стоит гроши, даже ты потянешь.
Пенни выросла на ферме в Шиппи, штат Небраска, но и там куры заклевывали своих товарок с бо́льшим тактом.
Похоже, некоторые особи понятия не имеют о всемирной женской солидарности.
Сразу по прибытии на этаж девушек обнюхали четыре немецкие овчарки. На предмет взрывчатки. Псов сменил тучный охранник с металлоискателем.
– Мы почти на военном положении, – пояснила Моник. – Из за визита сама знаешь кого эвакуировали всех с шестьдесят четвертого до крыши. – В своей обычной развязной манере она толкнула локтем Пенни. – Стулья, девочка. Взять!
Подумать только. За «Би Би Би» водилась репутация самой влиятельной юрфирмы страны, а тут на тебе: вечная нехватка посадочных мест! Как в той салонной забаве: не успеешь вовремя приземлиться, будешь стоять. Пока какую нибудь мелкую сошку вроде Пенни не пошлют раздобыть тебе стул.
Пенни тыкалась во все подряд двери, но те не поддавались. Коридоры подозрительно опустели, а вожделенные стулья решением своих предусмотрительных хозяев оказались надежно заперты в кабинетах, и видеть их можно было лишь через дверные окошечки. Благоговейная тишина, обычно царящая на начальственных этажах, сейчас почему то пугала. От обшитых деревом стен с изысканными пейзажами Гудзонского залива не отражались ни голоса, на шаги. Едва откупоренные и наспех отставленные бутылочки с минералкой «Эвиан» еще шипели, истекая газом.
Это же надо: четыре года убить на гендерные исследования, а после еще два, чтобы теперь таскать стулья обленившимся или обнаглевшим сотрудникам! Унижение неприкрытое. Да а, перед родителями тут точно не похвастаешь.
Раздраженно загудел сотовый – Моник. Прислала эсэмэску: «СЕСТРНК ГДЕ СТЛЬЯ?!» Пенни металась по коридорам, едва удерживая картонку с кофе, и на ходу дергала неподдающиеся ручки. Еле переводя дух, скача загнанной лошадью от одного запертого кабинета к другому, она уже утратила всякую надежду, как вдруг очередная дверь неожиданно поддалась. Пенни потеряла равновесие и ввалилась в офис, попутно расплескивая кофе. Приземлиться удалось на нечто весьма мягкое – ни дать ни взять лужайка из клевера. Распластавшись на животе, девушка видела лишь сплетение зеленых, алых и желтых бутонов. Там и сям, сплошные цветы. Сад, она угодила в сад! Средь нежных роз и лилий выглядывали экзотические птички. И что интересно, прямо перед носом маячил до блеска начищенный ботинок. Мужской. Кожаный мысок замер в угрожающей близости от девичьих зубов.
Никакой это не сад, а птахи с цветами – просто узор на персидском ковре. Ручная работа, чистый шелк; такому ковру место лишь в одном кабинете на всю «Би Би Би» контору. Уж на это сообразительности у Пенни хватало. Она поймала собственное отражение в темном блеске полированной кожи: физиономию едва видно за липкими от кофе волосами, щеки пунцовые, челюсть отвалилась, сама дышит как собака – грудь ходуном ходит. От падения юбка задралась, явив на всеобщее обозрение известные холмы. Слава тебе, Господи, за олдскульные хлопковые трусы! Будь это какие нибудь дерзкие стринги, со стыда бы умерла.
Взгляд переехал с лакированного ботинка выше, на крепкую жилистую лодыжку, обтянутую носочком в ромбиках. Лихой золотисто зеленый узор не прятал упругих мышц. Над носком нависала серая штанина с идеально отутюженной складкой. Элегантный покрой фланелевых брюк подчеркивал мускулистые бедра. Ноги длинные. Не иначе теннисист, подумала Пенни. По шаговому шву взгляд сам собой, как по рельсам, доехал до изрядного вздутия в промежности, будто там прятался кулачище.
Горячее и мокрое защекотало девичий живот. Галлон убойной смеси из соево диетического латте моккачино венти макиато с пониженным содержанием кофеина проник сквозь одежду и ручьями растекался по бесценному ковру.
Даже в тусклом блеске кожаного ботинка было видно, как усилился ее румянец. Пенни нервно сглотнула.
Внезапно мужской голос нарушил зачарованную тишину. Прозвучал он решительно, хотя мягкостью не уступал персидскому шелку.
– Разве мы знакомы? – с насмешливой озадаченностью произнес мужчина.
Пушистые ресницы Пенни затрепетали. Откуда то издали проступило лицо. Серый фланелевый костюм венчали знаменитые черты, хорошо ведомые любому читателю супермаркетных таблоидов. Голубые глаза, на лбу светлая мальчишеская челка. От вежливой улыбки играют ямочки. Лицо гладко выбритое, приятное и безмятежное, как у куклы. Между бровями и на щеках ни складки; человек живет без забот и хлопот. Хотя из таблоидов Пенни помнила, что ему стукнуло сорок девять. И по едва заметным «гусиным лапкам» не скажешь, что их обладатель привык улыбаться.
Не поднимаясь, Пенни так и ахнула:
– Это же он! – Всхлип. – В смысле, который вы!
Клиентом фирмы он не числился. Ровно наоборот, ему предстояло быть ответчиком в деле о моральной компенсации. Надо думать, сюда его пригласили для дачи показаний.
Мужчина расположился в гостевом кресле с резной спинкой. Настоящий чиппендейл, обитый алой кожей. От мебельной политуры и обувного крема щипало в носу. Все стены были увешаны дипломами и заставлены стеллажами с томами по юриспруденции в кожаных переплетах.
За спиной гостя виднелся могучий стол красного дерева; после едва ли не вековой ручной полировки пчелиным воском столешница теперь отливала темно малиновым. На дальнем конце стола вырисовывался сутулый силуэт с не менее багровой – в тон обстановке – лысиной, усыпанной старческой гречкой. Глаза слезятся, лошадиная физиономия перекошена от злости, тонким трясущимся губам не спрятать испорченные никотином вставные зубы. На всех дипломах и сертификатах каллиграфическим почерком выведено: «Альберт Бриллштейн».
В ответ на ее нелепое бормотание тот, что помоложе, галантно осведомился:
– Кто же вы, юная леди?
– Ровным счетом никто, – рявкнул из за стола старший совладелец фирмы. – Ей тут вообще не место. Она сопля на побегушках, трижды завалившая экзамен в адвокатуру!
Пенни вздрогнула как от пощечины и, пристыженно отведя взгляд от голубых очей, вновь поймала свое отражение в зеркальной глади ботинка. А ведь шеф прав. Она ноль без палочки. Подиподайка. Неотесанная деревенщина, приехавшая в Нью Йорк в поисках… как ее… лучшей доли. Типа того. Жестокая истина: ведь ей и вправду светит не сдать пресловутый экзамен. Так и будет перебирать бумажки, подносить кофе – и до конца своих дней не видать ей чего то замечательного, чудесного.
Не дожидаясь, пока она встанет, мистер Бриллштейн скомандовал:
– Вон! – Ткнув костлявым пальцем в сторону двери, он рявкнул: – Убирайся!
В кармане блузки зашелся дрожью мобильник. Можно даже не смотреть, и так ясно, что это Моник пылает праведным гневом.
Бриллштейн прав. Ее место не здесь, а где нибудь в пригороде Омахи. Выйти там замуж за незлобивого выпускника «Сигма хи», родить ему пару ребятишек, и чтобы третий был уже на подходе. Да, такова ее доля. Ходила бы сейчас в детских слюнях вместо эспрессо.
Ее отражение в ботинке съежилось до размеров Алуэтты д’Амбрози на экранчиках мобильников. На глаза навернулись слезы, одна предательски скатилась по щеке. От ненависти к самой себе хотелось кричать. Пенни украдкой смахнула соленую каплю в надежде, что никто не заметит. Упираясь руками в ковер, она попробовала встать, однако смесь из карамели, взбитых сливок и шоколадного сиропа держала намертво. Даже если выйдет подняться, блузка наверняка промокла и теперь просвечивает.
При всем своем невинно добродушном оттенке голубые глаза смотрели на нее не мигая, под стать настоящей камере. Фиксировали, взвешивали, запоминали. До красавца ему так же далеко, как и ей, зато какой волевой подбородок! Так и веет уверенностью в себе.
– Мистер Максвелл, – залебезил Бриллштейн, – прошу прощения за сей жуткий инцидент. – Он схватил телефон и потыкал в кнопки. – Не беспокойтесь, нахалка покинет это здание немедленно. Охрана! – рявкнул он в трубку.
Судя по яростному тону, Бриллштейн явно вознамерился скинуть ее с крыши.
– Позвольте помочь, – предложил блондин, наклоняясь ближе.
На пальце сверкнул массивный камень. Позже Пенни узнает, что это третий по величине рубин, добытый в Шри Ланке. Раньше сей великолепный камень принадлежал султанам и махараджам, а теперь стал ее шансом на спасение. Ладонь, стиснувшая руку девушки, оказалась на удивление прохладной. Не менее поразительная сила вздернула ее на ноги, а затем губы – те самые, что целовали кинозвезд и принцесс крови – промолвили:
– Поскольку вечер у вас освободился, не согласитесь поужинать со мной?

Продавщица в «Бонвит Теллер» смерила Пенни пренебрежительным взглядом.
– Что то интересует? – ехидно осведомилась она.
Пенни бежала к магазину все восемь кварталов от метро и никак не могла отдышаться.
– Платье? – неуверенно пробормотала она. И уже решительнее добавила: – Вечернее.
Продавщица оглядела клиентку с ног до головы, не упуская ни единой детали. От ее внимания не ускользнули ни до трагичности контрафактные туфли от «Джимми Чу», купленные на распродаже в Омахе, ни сумочка с потрепанным ремешком и пятнами от орехового пирога. Френч а ля «Бербери» не скрывал блузки, заляпанной кофе со сливками, так что от самой платформы ее преследовали мухи, учуявшие запах сладкого. Непринужденным жестом Пенни попробовала отогнать назойливых насекомых. Человеку непривычному она, должно быть, казалась городской сумасшедшей. Продавщица затягивала с решением, и Пенни захотелось развернуться – хотя бы и на сбитых каблуках, – чтобы показать спину чванливой дамочке.
Та, в свою очередь, изрядно смахивала на светскую львицу с Манхэттена. В «Шанели» от макушки до пят. Маникюр безупречен. Никаких тебе мух на светлом челе без единой морщины. Даже над идеальной укладкой, подлые, не вьются.
Наконец продавщица равнодушно процедила:
– Для спецоказии?
Пенни открыла было рот объяснить ситуацию, но вовремя прикусила язычок. Первый мужчина на свете пригласил ее отужинать. Скажем, в восемь? – предложил он. В «Ше ромен»? В самом дорогом заведении города, если не всего мира. Столик там заказывали за несколько лет вперед. Лет! Он даже согласился не заезжать за ней, а встретить на месте. Не хватало, чтобы миллиардер увидел ее квартирку – на шестом этаже, лифта сроду не было, – которую Пенни делила с двумя соседками. Конечно, она прямо умирала от желания похвастаться. В хорошие новости начинаешь сам верить, лишь когда поделишься ими с как минимум дюжиной человек. Но эта спесивая особь из «Бонвит Теллер» просто лишний раз убедится, что Пенни – чокнутая бомжиха, приперлась тратить ее драгоценное время.
На кончик носа уселась муха, и Пенни махнула рукой. Успокойся наконец. Она не чокнутая. И отступать не намерена. Стараясь не подпустить в голос страху, она сказала:
– Покажите мне вечернее платье из сезонной коллекции «Дольче и Габбана». Которое с присборенной талией.
Продавщица хитро прищурилась, уточняя:
– А а, из креп шифона?
– Нет, атласное, – торжествующе улыбнулась Пенни. – С ассиметричным подолом.
Все таки стояние в очередях не прошло даром. Именно в таком наряде Дженнифер Лопес прошлась по красной дорожке на прошлогоднем «Оскаре».
Зловредница оценивающе оглядела ее фигуру:
– Четырнадцатый размер?
– Де ся тый, – отбила удар Пенни. Она знала, что у нее мухи в волосах, зато носила их будто черный таитянский жемчуг.
Продавщица поплелась разыскивать платье, и Пенни почти взмолилась, чтобы та пропала без вести. Чистое безумие! Да она в жизни не тратила на шмотки больше полусотни долларов зараз – и тут на тебе: просит наряд под пять тысяч. Несколько нажатий клавиш, и на экране мобильника высветился ее кредитный лимит: получалось впритык. Но! Если все таки оформить покупку, поносить платье буквально пару часов – чисто для ужина, – а утром под тем или иным предлогом вернуть, воспоминаний и рассказов хватит до конца жизни. Главное, отдавать себе отчет в реальности. Сегодня вечером ее счастливый шанс, пусть и крохотный. Корнелиус Максвелл славился широкими жестами. По другому это приглашение не объяснишь. Он увидел ее униженной, растекшейся по ковру перед злобным боссом, и теперь хотел вернуть ей чувство самоуважения. Поистине рыцарский поступок.
А из таблоидов Пенни знала, что Корнелиус Максвелл был настоящим рыцарем.
Они мало чем отличались по происхождению. Родился в Сиэтле, рос без отца, мать вкалывала медсестрой, и Максвелл с детства мечтал обеспечить ей блестящую жизнь. Однако мама погибла. Ехала в автобусе, тот куда то врезался. Произошло это, когда Корнелиус уже учился в аспирантуре Вашингтонского университета. Год спустя он основал «ДатаМикроКом» в комнате студенческой общаги, а еще через год вошел в сотню самых богатых предпринимателей мира.
Одной из первых в череде его сногсшибательных подруг была Кларисса Хайнд, слабейшая кандидатка в сенат Нью Йорка. Благодаря финансовой поддержке и политическим связям любовника она победила и еще до окончания первого срока нацелилась на звание самого молодого сенатора. СМИ просто боготворили эту пару: миниатюрная сенаторша и харизматичный миллиардер компьютерщик. Его деньги, помноженные на ее упорство, обеспечили ей уверенную победу на выборах. Вжжик – скачок во времени – и три года назад Кларисса Хайнд воплощает не только свои амбиции, но и мечту миллионов американок: впервые в истории пост президента США занимает женщина.
На протяжении всей этой сказочной эпопеи Корни Максвелл постоянно был рядом, без устали разъезжал по стране, нахваливая подругу, поддерживал ее как на публике, так и наедине. Но пожениться не поженились. Ходили слухи про выкидыш. Поговаривали даже, что она предлагала ему должность вице президента, но сразу по завершении выборов вышел пресс релиз, где объявлялось о распаде их тандема. На совместной пресс конференции госпожа президент и ее неотразимый спутник вещали о взаимном уважении и крепкой дружбе, однако романтическая страница их отношений была уже перевернута.
Пенни понимала, что такой успех требует огромной самоотдачи и жертв, но на снимках папарацци все смотрелось просто и безболезненно. Ведь это президент Хайнд подтолкнула ее стать адвокатессой. А может, помечтаем? Вдруг Корни Максвелл ищет новую протеже? А что, взял да углядел в ней скрытый потенциал. И сегодняшняя встреча – как бы собеседование, и если все сложится, Пенни Харриган займет ведущее место на мировой арене. Войдет в круг избранных.
Жирная муха залетела ей в рот, оборвав сладостные грезы. Наяву, стоя в отделе женского платья, Пенни раскашлялась и принялась отплевываться.
Вот так всегда. Только поддайся, раскатай губы, как жизнь найдет способ уязвить тебя в самое сердце. Речь то идет о К. Линусе Максвелле, который меняет дам как перчатки. После Клариссы он закрутил роман с представительницей британской королевской семьи. С принцессой, ни больше ни меньше, да не с какой нибудь уродиной, продуктом кровосмешения. Э э нет, эту неуклюжей дурой не назовешь. Принцесса Гвендолин была красавицей. Стояла третьей по линии наследования престола; без двух минут королева. И вновь они смотрелись идеальной парой: европейская аристократка и гениальный янки: хай тек, ноу хау, все дела. Мир ждал: ну чего тянете, объявляйте дату!.. После того как короля свалила анархистская пуля, Корни поддерживал рыдающую принцессу на папиных похоронах. Ну а когда нелепейший случай – вообразить только: тебе не снег, а космический спутник сваливается на голову! – унес жизнь ее брата кронпринца, коронация Гвендолин стала лишь вопросом времени.
По всему выходило, что жить бы Корни Максвеллу в Букингемском дворце да радоваться. Увы, история повторилась. Магнат и аристократка расстались теплыми друзьями.
Итак, он дважды увильнул от брака с влиятельнейшими женщинами на земле.
Если верить слухам, Максвелл боялся женщин статусом выше себя, чем и заработал презрение таблоидов. Однако Пенни вслед за большинством считала, что К. Линус Максвелл в душе так и остался сиротой, который ищет замену утраченной матушке, чтобы излить на нее потоки нежности и денег.
Все его бывшие пассии только выиграли от этой связи. Кларисса Хайнд из застенчивого новобранца в политике прыгнула в лидеры свободного мира. Принцесса Гвендолин, при всей своей красоте полноватенькая, за время отношений с магнатом живо сбросила лишний вес и теперь дает фору любой модели с обложек модных журналов. Даже Алуэтта поборола своих демонов. Таблоиды взахлеб писали о пьяных выходках, приправленных наркотой, но Максвелл взялся за нее и вылечил. Его любовь сделала то, чего не вышло у десяти программ принудительной реабилитации по решению суда…
Затрясся мобильный. Моник. На сей раз о стульях ни слова, только истеричное «ПЗВН СРЧН!!!». В «Би Би Би» все, поди, уже в курсе. Эх! Пенни даже расстроилась. Как то неловко стоять в одном ряду с президентшей Хайнд, ее высочеством Гвендолин и Алуэттой д’Амбрози. И кто там был еще? Вроде бы поэтесса, лауреат Нобелевской премии. Потом японка, наследница сталелитейной империи. Владелица сети газет. Хрустальная туфелька так никому и не пришлась впору.
Пенни старалась об этом не думать, но еще часы не пробьют полночь, как может решиться ее судьба.
Ответить на эсэмэску она не успела: появилась продавщица с полосой алого шифона через руку. Подведенная карандашом бровь скептически надломлена.
– Прошу. Десятый размер, – мстительным тоном сообщила она и сделала знак следовать за ней в примерочную.
Президент Пенни Харриган. Миссис К. Линус Максвелл.
Внутри все пело. Завтра ее имя крупным шрифтом появится среди звезд, и не где нибудь, а на шестой странице «Пост». Ух, завтра эта выскочка из «Бонвит Теллер» узнает, кто такая Пенни. Да завтра весь город о ней узнает!
Впрочем, при любом раскладе с платьем нужно обращаться крайне осторожно.
Сейчас три часа. Ужин в восемь. Времени как раз чтобы сходить в салон красоты на эпиляцию ног воском, уложить волосы и позвонить родителям. Может, хоть так удастся поверить в происходящее.
– У вас ведь действует система возврата? – семеня за продавщицей, обеспокоенно поинтересовалась Пенни. И заодно скрестила пальцы, чтобы «молния» сошлась снизу доверху.

Начинаем публиковать главы из книги Чак Паланик «До самых кончиков»

Сегодня мы начинаем публиковать главы из скандального романа. Впоследствии книга будет опубликована целиком в нашей бибилиотеке.
….Все мы – рабы собственных инстинктов, и, зная это, нами легко манипулируют политики, журналисты, маркетологи. Линус Максвелл – один из таких манипуляторов. Кто же он, человек с тысячью лиц, – промышленник, ученый, филантроп, секс гуру?
Создавая новую линию товаров для женщин «До самых кончиков», он бросает вызов общественным идеалам и ставит во главу угла чистый гедонизм. Как далеко он готов зайти в своей одержимости совершенством?
Чак Паланик, известный ниспровергатель основ современного западного мира, в своих произведениях все ставит под сомнение. На сей раз он, похоже, замахнулся на самую табуированную из тем!

Харуки Мураками (春樹 村上)

harukimurakami
Современный японский писатель и переводчик Харуки Мураками родился 12 января 1949 года в Киото, древней столице Японии, в семье преподавателя классической филологии. Потом его семья переехала в Кобе — крупный японский морской порт.
Учился по специальности «классическая драма» на отделении театральных искусств университета Васэда. В студенческие годы принимал участие в антивоенном движении, выступал против войны во Вьетнаме.

В 1971 году женился на однокласснице Ёко, с которой живет до сих пор, детей нет.
В 1974 году открыл свой джаз-бар «Питер Кэт» и продержал его 7 лет.
После закрытия своего джаз-бара бросил курить и начал заниматься сразу несколькими видами спорта. Ежегодно по два-три раза участвует в марафонских забегах в самых разных городах мира
В апреле 1974 года во время бейсбольного матча понял, что мог бы написать книгу. До сих пор не знает, почему именно. По словам самого Мураками: «Я просто понял это — и всё».
В 1979 году опубликована повесть «Слушай песню ветра» — первую часть т. н. «Трилогии Крысы». Получил за неё литературную премию «Гундзо синдзин-сё» — престижную награду, ежегодно присуждаемую журналом «Гундзо» начинающим японским писателям. А чуть позже — премию «Нома» от ведущего литературоведческого журнала «Бунгэй» за то же самое. Уже к концу года роман-призёр был распродан неслыханным для дебюта тиражом — свыше 150 тысяч экземпляров в твёрдой обложке.
Народное признание на родине и финансовое процветание пришло к Харуки с публикацией в 1987 году романа «Норвежский лес», проданного тиражом в 2 миллиона копий. Этот роман был написан во время длительного путешествия Мураками в Грецию и Рим. Именно эта книга утвердила его славу не только в Японии, но и в других странах. «Норвежский лес», по праву считается одним из самых лучших романов Харуки Мураками.

Мураками любит путешествия, а проведя три года в Греции и Италии, он приехал в США иобосновался в Принстоне, где преподает в местном университете. За последние 25 лет перевел на блестящий японский произведения Фитцджеральда, Ирвинга, Сэлинджера, Капоте, Пола Теру, Тима О’Брайена, все рассказы Карвера, а также сказки Ван Альсбурга и Урсулы Ле Гуин.
Выпустил несколько «гурманских» фотоальбомов и путеводителей по западной музыке, коктейлям и кулинарии. До сих пор любит джаз, и хотя «в последнее время классики стало больше», известен своей коллекцией из 40.000 джазовых пластинок.
Читайте в нашей библиотеке роман Мураками «Норвежский лес»

Поэзия Alysia Lis

swl_uulp_si
Как всегда звуками тихими-громкими,
Слабыми переливами эхо,
Кто-то вдруг распался в руках обломками.
Ты аж омертвела от смеха.

Это так смешно и нелепо
Вновь кого-то смять, растоптать и вышвырнуть,
А потом грызись, мол твоя вина.
Только ни холодное небо,
Ни твои закаты над мира крышами,
Не дадут виновным вкусить сполна.

Все равно напишут тебе: «Не вышло.
Всё равно несчастна ты. И одна.»

Ты, конечно, знаешь, что всех их выше.
Только никому, по-прежнему, не нужна.

Начинаем публикацию романа Наталии Яровой «Флёр д’оранж».

40139_or
Флёрдора́нж, флёр д’оранж (фр. fleurs d’orange — «цветок апельсина») — белоснежные цветки померанцевого дерева (семейства Цитрусовые). Выражение заимствовано в русский язык из французского.
Померанцевый цветок — традиционная часть свадебного убора невесты, например, в виде венка или же свадебного букета. Предположительно, первыми в этом качестве флёрдоранж начали использовать сарацины. Символ девичьей невинности.

С сегодняшнего дня мы начинаем публикацию романа Наталии Яровой «Флёр д’оранж». Роман о жизни…
Чуть позже весь роман будет опубликован в нашей библиотеке.

Н. Яровая «Флер д Оранж», отрывок из романа

Рассказ первый.

МЕЧТА СБЫВАЕТСЯ…

Люба-Любонька, Любонька-голубонька…
Любовь моя к старым песням и фильмам патологическая какая-то. Сентиментальный я… Ну, так вот – Любонька…
Одна из улочек Манхэттена. Не помню какая. Рядом с Джон-стрит. Точнее, на пересечении. Возле живых тогда еще Твинсов. И год не помню. Девяносто мохнатый какой-то. Неважно. Важно, что наши — в Америке!
На мне – длинное пальто благородного кофе-с-молоком оттенка, кашемир! Парень я модняцкий! И боты, коричневые. Не кожа – хром. Высокие, на шнурках, Носы тупые. Прикол не в этом! В подошве – гвоздики. Из дерева! Выпиленные! Чтобы если когда дождь и лужи, ноги не промокали – дерево от влаги разбухает. По колено воды, а внутри – сухо! Додуматься надо!
Снег повалил. Теплая Нью-Йоркская зима и – снег. Хлопьями! Америкосы – в панику. А красота вокруг! Обмотался шарфом, снежинки путаются в волосах. Стою, забалдел!
А на тротуаре – стеклянный циферблат. Прямо в брусчатку вделан. Часы, натурально! Время показывают. Под ногами. Еще и светятся! И я стою на них, снег с циферблата ботами разгребаю – время смотрю. Сколько было не помню, но вечерело, это точно. А снег идет и идет. Тает потихоньку. У меня лапы сухие – гвоздики, видать, набухли.
Зашел в бутик какой-то стеклянный, косметикой торгует. Девчонкам зубы поскалил. Взаимности не добился – не до меня, на улицу смотрят. Снег! На лету замерзнуть боятся. Ну, не очень-то и хотелось. Купил зонтик тросточкой, в шоколадно-кофейную клетку, под пальто с ботами, и пошел себе…
Свернул налево – салат-бар. Есть в Америке прикол такой. Вроде быстрого питания, но цивильнее. Заходишь – шведский стол. В лотках все, что хочешь: салаты, закуски, морепродукты, мясо, рыбы, десерты. Ну — все. Что надо – греется, что надо – охлаждается. Задача твоя – взять пластиковую коробку, ложку и — греби все, на что глаз рухнул. Потом все это дело улыбчивая афроамериканская девушка завешивает и – забирай. Цена одна, что-то около трех баксов за унцию. И неважно, чего набрал – общак. А потом хочешь — уноси, а хочешь — тут же за столиком садись и трескай. Не самый дешевый общепит, конечно, но культурно, вкусненько и подешевле чем в ресторанчике. Для нас, деловых людей Манхэттена. В общем, пристрастился я к этому делу. Зашел и на этот раз. Безлюдно. Все по домам заспешили. А то ненароком снегом занесет. Американцы – народ хороший, но пуганый какой-то. Кто пугал? – загадка.
В общем, меньше народу – прибавляется кислород. Коробочку зацепил, не спеша вдоль лоточков прошелся, набрался со вкусом. Афроамериканочке на всякий случай улыбнулся, не сработало – снег, стихия! Ну, бог с тобой. Зацепил баночку «Будвайзера», их любимого, заплатил, глазами по столикам пошарил. Свободно везде. За одним только девчушка сидит. Вдумчивая. Сок тянет через трубочку и поджевывает чего-то. А ничего так — темненькая, реснички мохнатые. Не забоялся – подошел.
— Позволите? — по-английски, конечно. Умею, не буду грех таить. И прононс что надо.
Всполошилась, улыбнулась. Америка – кладезь приветливости.
— Конечно, – оф кос, то есть.
Сел. Оскалился во все тридцать девять зубов, шарф размотал, коробку с едой на столик пристроил, пивусик с шипением взломал, чинно в пластиковый стаканчик налил.
Девушке предлагать не стал – не Россия:
— Хау а ю?
— Сенькь ю, велл.- обменялись белозубыми улыбками, но грустит девчонка – без лупы видно. Смотрит на меня, голову на бочок склонила, нравлюсь, наверное, но явно не до меня. Я сказал:
— Снег!
Без меня не заметила бы, конечно.
— Давно такого не было, — согласилась.
Явно не американка. Акцент славянский или немецкий, но говорит хорошо. Смуглая. Или загорела? Глазки зеленые, прозрачные в темных лохматых ресницах. Тоненькая, руки красивые, ноги, наверное, тоже – не видно из-под стола.
-Учишься здесь?
Вздохнула – работаю.
— Кем?
— Бебиситтером.
Знаю, это которые за детьми и престарелыми ухаживают. Запахло Родиной.
— А зовут как? – спросил с подозрением.
-Люба, — без прононса, на чистейшем русском!
— А я – Сергей!- тоже без прононса.
— Русский?
— Ну!!! Как догадалась?
— А я думала – французишка.
Меня почему-то многие так с первого взгляда оценивали.
— Русский, русский! Чистейшей породы. А за француза принимают потому, что красивый.
Засмеялась. Искренне. И я обрадовался. Чему – не знаю.
— Пиво будешь?
Отказалась. Ну и ладно. Сам допил.
— Люба-Любонька, чего домой не спешишь?
Опять загрустила:
— Успею …Уик-энд хозяйка дала, с приятельницей договорились по барчикам развлечься, но она забоялась – снег. Сейчас снова в дом поеду. Неохота.
Ну да, уикенд. Пятница. Святое дело. Сэнкс, гот, итс фрайди! Кому сэнкс, а кому и – на фиг надо, если со снегом!
Дальше жую:
— Давно тут?
Призадумалась, подсчитала:
— Полтора года, а ты?
— Три недели.
— Командировка?
— Не-е, повышение уровня знаний. В Нью-Йоркском универе. Президентская программа.
— А-а-а, – уважительно.- Долго еще повышать?
— Пару недель.
— Потом уедешь или окопаешься?
— Уеду, конечно, чего здесь делать. – Родина-мать зовет!
— А ты?
— А я останусь…

Новый дебют в нашей библиотеке

Публикуем красивое эссе Анатолия Перевозчикова «Так бывает..». Надеемся, что это эссе откроет целую серию его публикаций в издательстве «Майская Пчела»motivator-love30_1.

Новое в нашей библиотеке

Автор: Базен Эрве
Название: Анатомия одного развода
Жанр: Современная проза
Издательский дом: Рипол Классик
Год издания: 2002

cover_54366

Новый автор в нашей библиотеке

Публикуем в нашей библиотеке книгу Н. Медведевой  cropped-writer231.jpg «А у них была страсть»

Надеюсь, своеобразный стиль и оригинальные взгляды на жизнь найдут среди вас своего поклонника))

….А у них была страсть… Эти слова можно прочесть по-разному. Сентиментально. Саркастически. Как начало спора, в котором автор отстаивает свое право видеть окружающий мир по-своему. И этим видением она делится с читателем…

Читайте в нашей библиотеке — Виктория Платова.

Виктория Платова – это литературный псевдоним Виктории Евгеньевны Соломатиной. Родилась она 11 января 1965 года. Окончила сценарный факультет ВГИК, но, не найдя применения в кино (за пять лет было снято всего два документальных фильма по ее сценариям), стала писать остросюжетные романы. Сначала она сотрудничала с издательством ЭКСМО, в котором вышло 11 ее романов. Среди них «В тихом омуте», «Смерть на кончике хвоста», «Такси для ангела» и другие.

Среди других писательниц жанра женского детектива она сразу выделилась своими профессиональными качествами. Четко выстроенные сюжеты, яркие образы, тонкие детали и исторические сведения – все это есть в книгах Платово