Адель Кински. Флердоранж. Рассказ второй.

126205952_86818741_large_1_Denis_Nolet

ЗНАКОМСТВО.

— Кофе, Сергей Викторович?

— Пожалуй.

— Может с коньяком?

— Почему бы и нет?

Она  долго где-то бегала. Как выяснилось позже, искала чашку, искала сахар, искала кофе. Коньяк был.

Так и познакомились — Виктория. Вика, Вичка, Викулькин. Но на тот момент – Виктория. Андреевна, если быть точным. Она была директором большого учреждения, проектного института, как ни странно, выжившего с совковских времен и оставшегося при солидных площадях.  Я – директором и хозяином частной конторы. Пришел к ней с улицы, снять пару комнат под офис. Сдала. Кофе выпили. С тех пор просто здоровались, когда случайно пересекались  у лифта или на стоянке.

Мы здорово пьянствовали тем летом. То клиент хороший, то просто друзья набежали. Лето было удивительное. Теплое. Солнце с утра. Какая работа?

Строили помаленьку, торговали всем подряд. Однажды завез ей домой коробку памперсов для дочки. Просто потому, что завалялись. Она засмеялась и сказала: я тебя люблю. В шутку… Всю ночь вертелся. Не спалось.

Кажется, Вадим (а может не Вадим) как-то предложил пригласить ее на очередную вечерушку — арендодатель нам она, мол,  уважать надо, дружить. Пригласил без оптимизма. Пришла! Смеялись. Дурачились, пили дрянь какую-то. Виски. Не наш напиток, не русский.

Нашел себя на Шаморе — мы стоим с ней прямо в море, по щиколотку в воде, держимся за руки. Она рассказывает,  как размножаются ракушки. До сих пор не вспомню как. Зачем-то поцеловала меня. В щеку. Я попросил: еще. Поцеловала еще.

Протрезвел. Отвез ее домой. Чинно. У нее – совсем маленькая дочь и сын Васька. Муж благополучно отчалил в Америку-разлучницу. Поначалу прислал пару романтических писем про благодатную страну. Потом потерялся, как водится. А у меня на тот момент – роман с длинноногой козой. Каждый при своих, в общем.

На следующий день нашел под дворниками своей машины бумажку. На ней –  смеющееся сердце, пронзенное пушистой стрелой. Позвонил ей, сказал, мол, хорошо рисуешь, а она вдруг растерялась — как догадался-то? Да вот так. Сам такой…

Потом черт какой-то понес меня  в Находку.  Ей, оказалось, туда же надо. В филиал, бумажки завезти. Больше некому, конечно….

Сговорились, сели с утра пораньше и подались. Быстро как-то все дела переделали, назад – в самый зной, в полдень. А спешить, вроде, и некуда. Остановились в бухте по пути. Жарко! У моря – четыре калеки. Взяли перекусить, искупались. Вода – как стекло, чистая, теплая. Но купались  каждый сам по себе. Я — бодрым брассом до буйков, она – мелкими гребками вдоль берега. Слопали по шашлыку, разлеглись на полотенцах. Подтянулся и поцеловал ее. Невинно. По-братски. Как старшую сестру.  И все.

Сели в машину, поехали. Я – за рулем, рубаха расстегнута, мужественный профиль с обгорелым носом, все как надо. На ее месте уже спекся бы. Нет, положила руку мне на плечо, пощекотала затылок. Заерзал. И опять на этом все. Тяжелый случай

Довез до дома.

— Пока?

— Пока – пока. До завтра.

Не дал ей выйти из машины, развернулся, помчался обратно из города, к морю.

Молчала. По радио голосили : «Я  гото-ов целовать песок, по которому ты

ходи-ила!».

Взялся подпевать. Посмотрела на меня, сказала спокойно

— Отвези домой. У меня там дети с бабушкой заждались… Поздно уже.

Правильная ты моя! У меня тоже, между прочим, сын есть. И жена. Бывшая, правда. И коза длинноногая. Вот! Завелся с полоборота, брякнул:

—  Когда-нибудь ты захочешь, чтобы мы проехали поворот к твоему дому, а я сверну!

Умно, конечно, сказал. Ни дать, ни взять.

Промолчала в ответ, слава богу…

Привез. Попрощались, как ни в чем не бывало. По дороге купил бутылку водки. Приехал домой и пить не стал. Ждал, что она позвонит. Из-под подушки какой-нибудь.

Но нет — тишина. Лег. Длинноногая коза утешила по-своему. Кое-как уснул.

 

Так и жили. Время шло. С чего, не знаю, пригласил ее вечером на чай к себе домой. Она взяла и согласилась. С  козой на тот момент расстались. Жил один. Сиротливо. Купил пару рулетов и бутылку «Пол Масона». Долго распинался, какое вкусное вино. Как выяснилось позже, все эти вина ей до лампочки. Не пьет.

Стемнело. Я зачем-то одел плащ и подошел к ней. Она засмеялась, расстегнула пуговицу на плаще и он свалился с меня…

С тех пор  завертелось. Нельзя было дня прожить, чтобы не увидеть, не позвонить. Всегда хотелось быть рядом.

Иногда везло. Подворачивались командировки в Москву. Для нее, конечно. Я просто мотался прицепом. Зато жили радостно в отеле, и никто не дергал. Ужинали вместе, гуляли, взявшись за руки. Культурная программа какая-нибудь обязательно. В столице, чай!

В последний раз — та же схема. У нее – командировка в Москву, я планирую радостное прибытие в столицу  через пару дней.

Проводил, помахал, скупую слезу утер. И облегчение почему-то вдруг почувствовал. Назавтра – мой день рождения, блин!  А следом за ней лететь только через два дня. Свобода, хммм…

День рождения чествовали с размахом. С утра – в офисе. Народная тропа не зарастала. Потом плавно перетекли в ресторан. К ночи – домой. С длинноногой козой (откуда- то прорезалась!). В душе вместе плескались, вкусняшку какую-то из одного бокальчика пили, стихи вспоминали. «Мы не будем пить из одного бокала. Потому что ты мальчишка озорной. Потому что там у вас заведено с кем попало целоваться под луной…». Ну и так далее. С козой всегда  весело. Без напряга.

И тут позвонила она. Поздравляю, скучаю, жду. Спрятался с головой под одеяло. Как пацан! Отвечал скупо.

— Ты не один?

— Один! — зря врал – догадалась. Больше не звонила.

Через два дня полетел.  На сердце нелегко. Никуда неохота. И козу вдруг жалко оставлять стало.

Прилетел. Никто не встретил. Ну-ну. Взял такси и поехал. Вместо гостиницы «Москва», где она остановилась, заселился в «Россию». Врозь так врозь. За каким летел?

Нашла через пару часов. Через общих знакомых, которым уже объявился.

— Ты чего?

— Да, отель попутал, а ты?

—  А я не тот рейс встречала.

Бывает…

Чемодан подхватил и перебрался в «Москву». Нехотя, если честно. Хандра какая-то напала. Любоньку ни к селу, ни к городу вспомнил.

Она ни о чем не спрашивала, не приставала.

Суетился, делано веселился. Втихаря звякнул козе. Потом сказался усталым и сделал вид, что быстро уснул. Стерпела.

Маята не проходила. Ничего не хотел. Старался не смотреть на нее.

На третий день не выдержала. Спросила.  Хотел закричать в ответ: « А помнишь, я говорил, что когда-нибудь ты захочешь, чтобы мы проехали твой поворот?!» Промолчал, слава богу.

Она из душа как раз вышла. Взъерошенная вся. В волосах капельки запутались. Родная какая-то. А в глазах – тревога. Предгрозовая…

— Что-то происходит, Сережа. Не то.

— Все в порядке, — ответил. И брякнул:

— Заяц, я люблю тебя.

Аж сам испугался. Как в кресле сидел, так и прилип. И понял – не вру. Внутри защемило и сжалось. Где-то над желудком. Сердце, наверное. Растерялся. Но в руки себя взял.

— Я сегодня к Игорю поеду, сто лет не виделись, поздно буду, не волнуйся.

— Не буду, — тоже, видать, подрастерялась. Я вообще-то частенько говорил ей про любовь. Но не так.

Уехал.

У Игоря – дым коромыслом. Гуся жарят, салаты уже на столе. « К нам приехал, к нам приехал…» Все рады, все виснут на шее. И жена, и дети. Учились вместе когда-то.

Ели и пили. Говорили без умолку.

Конечно, оставили ночевать. Хотел позвонить, предупредить. Но не успел. Позвонила сама. Сотиков не было тогда еще, на домашний позвонила, я оставлял номер. Разговаривала с Игорем. Он весело отвечал:

— Да нормально, институт вспоминаем, пусть уж у нас ночует – поздно, а чего ты с ним не приехала – моя была бы рада.

А чего я, дурак, и правда с собой не взял?

Игорь положил трубку, развел руками: тебя, брат, не попросила. Так мне и надо.

Тут и затосковал. В отель хочу, к ней. Обнять, прижать.  Мою! Какая она из ванны сегодня вышла – как будто моя половинка.

Не пустили.

Спать, конечно, не стали. Пропьянствовали, проболтали.

В шесть утра не выдержал. Смылся. «Не такой уж горький я пропойца…»

Возле гостиницы в метро купил большую красную розу. На длинной ноге  (как у козы. Тьфу, смешно даже!)

Взлетел на этаж. Ключа, конечно, нет. Стучать не стал. Поскребся. Распахнула дверь. Я лихой такой. Полупьяненький. Роза наперевес.

—  Я так тебя люблю!

—  Вернулся?  — достойно так спросила. Вроде как с обидой в глазах, но виду не подает. Гордый пушистый заяц с припухшими глазами. Со сна? Или довел девушку до слез, козлище такой?

Обнял:

—  Вернулся. И всегда возвращаться буду.

— Тогда всегда буду ждать.

Поцеловал. И провалились сразу куда-то. Вместе и надолго. Чего-чего, а целоваться я умею!

Розу потом пристроили в бутылку с водой. Долго держалась! Дней пять. До самого нашего отъезда…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Чак Паланик. До самых кончиков. Продолжение.

Утром на Пенни снизошло озарение, и она позвонила матери в Омаху.

– Как там Париж? – игриво поинтересовалась та. – Умоляю, скажи наконец, что у тебя задержка цикла!

– Откуда ты знаешь про Париж?

На том конце провода мать прищелкнула языком.

– Милая, «Нэшнл инкуайрер» каждый день печатает твои снимки на фоне Эйфелевой башни!

Пенни аж покачнулась: на работу она не ходила, сказавшись больной. Наплела Бриллштейну про гепатит С. Если народ в «Би‑Би‑Би» не ослеп и не оглох, правда давно выплыла наружу.

– Газеты назвали тебя Доткомовской Золушкой! – надрывалась мать. Она всегда кричала по межгороду.

– Мам…

– Ты видела недавние фото президента Хайнд? – захлебывалась та. – До чего жутко выглядит!

– Может, у нее гепатит? – промямлила Пенни.

– А д’Амбрози вообще уже никакая! Так что не вздумай бросить Максвелла! – предупредила мать. – Иначе гореть тебе в геенне огненной!

– Собственно… поэтому я и звоню. – Пенни воспользовалась моментом, чтобы направить разговор в нужное русло. – У тебя сохранились старые номера «Инкуайрера»?

– Диктуй дату, – гордо бросила мать. – У меня все подшивки начиная с семьдесят второго года.

– Шутишь?

– Труд всей моей жизни.

– Смотри, я хочу сделать Максу сюрприз, но есть проблема: я ведь толком его не знаю… Ну‑у, понимаешь, детство там, предпочтения…

– А чем плоха вики‑как‑там‑ее?

– Википедия, мам. Нет, не годится. – Пришлось объяснить, что «Вклинус» нанял целую бригаду хакеров, чтобы те прочесывали Интернет и следили за имиджем магната. Любая публично доступная деталь его биографии была под контролем. – Мне нужно что‑то из старенького, когда Интернета не было и в помине.

– Милая, это ведь «Инкуайрер», а не «Нью‑Йорк таймс», – с сомнением протянула мать.

– Ну мамуль, пожалуйста…

– Что конкретно тебя интересует?

Пенни на секунду задумалась.

– Клички домашних питомцев. Хобби. Может, что‑нибудь трогательное про мамашу. Кстати, ее звали не Фиби?

– Так она же умерла?

– Да я в курсе, но было бы так здорово найти его детское прозвище, к примеру, – уперлась Пенни. – Любимый сорт мороженого. Колыбельную. Короче, любую мелочь, помимо официальной информации.

Под конец беседы мать с энтузиазмом воскликнула:

– Поняла! Немедленно отправляюсь в подвал!

– Спасибо, мамуль.

 

Стоило раз симулировать оргазм, как закрались сомнения в искренности остальных. Пенни больше не доверяла реакции собственного организма. Теперь каждую ночь она терзалась страхом, что в своих восторгах либо переигрывает, либо наоборот. Макса она никогда не любила, зато любила то наслаждение, которое он вызывал в ее теле. Теперь даже оргазмы утратили над ней власть.

Не потому ли прекратилась его связь с Клариссой Хайнд? И принцессой Гвен. И с Алуэттой.

Осталось всего шестьдесят семь дней.

Как бы то ни было, порой приходилось симулировать. Бывали ночи, когда даже воспоминания о горячих губах Алуэтты не могли довести до оргазма. Иногда ей удавалось обмануть Максвелла, но по большей части – нет. Ее тело он знал лучше ее самой.

Когда Пенни попадалась – ее выдавали базилярный пульс, судоральный pH и синюшность эпителия, – Макс бесцеремонно выдергивал прототип, демонстративно рвал свежеисписанные листки и швырял клочки в корзину. Затем открывал ноутбук и в который раз редактировал первое поколение маркетинговых материалов «До самых кончиков».

Однажды, чтобы хоть как‑то поднять ему настроение, Пенни выразительно кивнула на блокнот:

– Они все там?

– Кто? – спросил Макс, не отрываясь от экрана с очередной телерекламой, присланной на утверждение. В глазах Пенни все такие видеоролики были на один лад: женщины с маниакальной улыбкой и горящим взором мчатся домой из магазина или с почты, прижимая к груди ярко‑розовую упаковку с витиеватой надписью «До самых кончиков». В конце закадровый голос сладострастно урчит: «Миллиарду мужей грозит скорая отставка».

– Твои бывшие, – уточнила Пенни. – Они все там? – Она вновь кивнула на блокнот, испещренный паучьей скорописью. – Президент, принцесса, наследница стального концерна?

Она и сама знала ответ. Макс собирал информацию, как сорока.

– Этот блокнот лишь один из немногих, – промолвил он, прокручивая макеты рекламных постеров, которые вот‑вот появятся во всех женских журналах мира. На дисплее мелькали логотипы «кончиков» на баскском, французском, хинди, африкаанс, китайском… – Уверена, что хочешь быть в курсе? – холодно поинтересовался он.

Нет, в этом Пенни сомневалась, но утвердительно кивнула.

– У меня проиндексированы и снабжены перекрестными ссылками антропометрические характеристики семи тысяч восьмисот двадцати четырех женщин в возрасте от шести до двухсот семи лет. – Обернувшись и встретив ее ошарашенный взгляд, Максвелл добавил: – Прежде чем ты кинешься звонить в комиссию по делам несовершеннолетних, уведомляю: контакт с шестилетней состоялся, когда нам обоим было по столько же, и мы играли в доктора в подвале ее дома в Балларде.

Многовековым объектом оказалась колдунья, обитавшая на вершине Эвереста.

Макс улыбнулся.

– Я развил в себе навыки доставлять наслаждение любой женщине, – заявил он бесстрастным тоном. – Молодым и старым, худым и толстым, из разных стран и культур – не важно. Сейчас я могу быстро и эффективно довести каждую до такого оргазма, о каком она мечтать не смела.

Вернувшись к монитору, он продолжал:

– Я собирал данные о половой восприимчивости старшеклассниц, студенток и молодых специалисток. Изучал эротическую технику ритуальных блудниц в таджикском храме… у немецких сексологов… суфийских танцовщиц живота. Женщины, известные тебе – богатые и знаменитые, – это лишь верхушка моего сексуального айсберга. Укладывая их в постель, я уже в совершенстве владел тысячью способами доставлять наслаждение.

Пенни догадалась, что при таком размахе лишь немногие из партнерш могли рассчитывать на более‑менее прочное внимание Макса.

– И вот почему ты предпочел Клариссу Хайнд?

– Нет. С такими, как Кларисса и Алуэтта, дело было уже не в исследованиях. А в тестировании. Отладка, доводка плюс связи. Не говоря уже про рекламу. Я обнаружил, что очень удобно знаться с президентом США и английской королевой на столь интимном уровне. Их престиж притягивал ко мне все новых подопытных объектов.

– Вроде меня? – уточнила Пенни, польщенная и уязвленная одновременно.

Макс подарил ей добрый взгляд. Он сидел на кровати, пристроив раскрытый ноутбук на коленях.

– Нет, милая. Ты мой круг почета.

Его коллекция эротических инструментов не знала себе равных за всю историю цивилизации. Работоспособность экспонатов была апробирована им лично. Некоторые были просто убойными. Объем генерируемого ими удовольствия мог в буквальном смысле умертвить среднестатистическую обывательницу. Последняя фаза испытаний была направлена на то, чтобы притупить мощь особо опасных игрушек. Отныне можно не опасаться судебных исков.

– Прежде чем строить из себя жертву эксплуатации, – продолжал Макс, – вспомни, сколько ты выиграла от нашего совместного времяпрепровождения. Твое имя во всех мировых газетах, гардероб не умещается в шкафу.

Пенни не могла не согласиться с его доводами, хотя теперь понимала, почему Алуэтта потребовала пятьдесят миллионов долларов за моральный ущерб.

– Если тебе станет от этого легче, девочка моя, знай, что ты спасла множество невинных душ. – Пощелкав клавишами, он вывел на экран очередной набор рекламных слоганов. – Хотя «невинные» в данном случае понятие весьма и весьма относительное.

 

После каждого марафона эротического блаженства каменели и ныли все мышцы. Ощущение, как будто поднялась на Эверест или переплыла Ла‑Манш. Отдельные, наиболее продвинутые эпизоды оставляли после себя впечатление, что навалился полиомиелит. Вплоть до полной рекуперации организма ни о каком сексе не могло быть и речи. Макс это понимал. Не настаивал. Некоторые позы требовали от Пенни гибкости на уровне цирковой акробатки или женщины‑змеи. Потянутая мышца или порванная связка могли парализовать ход испытаний на несколько недель.

Пентхаус наводнил батальон физиотерапевтов. Чтобы ускорить процесс выздоровления, массажисты часами мяли ее умащенное ароматическими маслами тело, глубоко прорабатывая ткани опытными мускулистыми руками. Чудеса творили и акупунктурщики, обкалывая Пенни тонкими иголками. Только убедившись, что подопытная окончательно оживлена, Макс подступал к ней с новым аппаратом или афродизиаком. Потерзав ее очередными сладкими муками, он вызывал ремонтно‑восстановительную бригаду, и та вновь ставила Пенни на ноги для следующего раунда калечащего наслаждения.

– Нельзя, чтобы усталость притупляла твои чувства, – объяснял Макс.

Пока дородный турок‑массажист разминал внутренние поверхности ее ноющих бедер, Макс, полностью одетый, в костюме индивидуального пошива за двенадцать тысяч долларов, стоял рядом и обследовал обнаженное тело на предмет синяков.

– Для наших дальнейших экспериментов чрезвычайно важно, чтобы ты полностью рекуперировала свои реактивные функции.

Он шагнул к массажному столу, где, блестя маслом, лежала Пенни. Большие половые губы багровели и набухли после чувственных издевательств минувшей ночи. Пригнувшись, Макс всосал ее воспаленный клитор.

Пенни дернулась.

– Молочная кислота еще не выветрилась, – объявил Макс. – Придется отложить техконтроль на двое суток.

За последние несколько недель Пенни потеряла счет тем «кончикам», что он испытывал на ее теле. Некоторые оказались посредственными, слабенькими, малопримечательными. Однако большинство оставляли ее измочаленной и выжатой от получаемого удовлетворения. Опасаясь за собственную жизнь и здоровье, она даже попросила Макса ослабить спецэффекты. А ведь Пенни была молодой, не отягощенной хворями выпускницей юридического колледжа. Что же тогда говорить о тех, кто постарше да похилее? Для них знакомство с наиболее мощными образчиками продукции могло закончиться фатальным исходом.

Вечерами, когда очередной раунд эротических забав не оставлял места для продолжения, Пенни просила Макса почитать ей вслух. Свежеотмассированная, прихлебывающая из бокала «Кот‑дю‑Рон», она сворачивалась калачиком в гнездышке из атласных простыней. Макс, в смокинге и белой манишке, усаживался рядом на стуле с высокой спинкой и, лизнув палец, пролистывал страницы взад‑вперед, пока не находил подходящий пример.

– «Дата: семнадцатое июня. Место: ТЦ «Америка», г. Миннеаполис, шт. Миннесота. Изделие линейки «До самых кончиков», артикул двести шестнадцать, «Овощной забавник». Кухонный комбайн для преобразования сырых овощей в фаллоимитаторы».

Монотонно‑механическим голосом Макс поведал, как раскрыл столик, разложил товар лицом, как из потока покупателей кое‑кто задержался, наблюдая за манипуляциями торговца. А тот совал в пластиковый кожух то морковку, то цукини и сноровисто давил на рычаг. Пожужжав невидимыми лезвиями, чудо‑агрегат выдавал фаллос, чьи пропорции были рассчитаны на максимально возможное удовлетворение. Любопытствующая толпа разрасталась. Макс рассказывал и показывал, как регулировать ход внутренних ножей для получения игрушки нужной длины или толщины. Набор дополнительных фасонных лезвий позволял вырезать желобки и бугорки для углубленной стимуляции влагалищного зева. Зрительницы хихикали и ахали, но расходиться не спешили.

– А баклажаны он берет? – выкрикнули из‑за спин.

Максвелл заверил, что да, и еще как.

– А картошку? – усомнился кто‑то.

Тогда Макс пригласил добровольца.

Сидя нога на ногу в кресле с высокой спинкой, пристроив блокнот на коленке, он зачитал:

– «Подопытная номер 1769, представилась как Тиффани Дженнифер Сполдинг. Возраст двадцать пять лет, мать троих детей, домохозяйка. Рост – метр семьдесят. Вес – шестьдесят один кэгэ».

Под сводами ТЦ «Америка» Макс внес нужные настройки.

– Какую толщину предпочитаете? – тепло улыбнулся он. – Я про клубень, разумеется.

Женщина зарделась.

– Не очень толстый. Мне бы средненький…

– Гладкий или фасонный?

Тиффани задумчиво потерла висок.

– Фасонный.

– Ребристый или с шишечками?

– А можно и то, и то?

Затаив коллективное дыхание, толпа следила, как Максвелл приподнял крышку комбайна и втиснул бугорчатый клубень в подающий лоток. Словно фокусник на сцене, он церемонно обратился к отважной покупательнице с предложением надавить на рычаг.

– Волнуетесь?

Трепеща, та кивнула. Время замедлило темп, приближаясь к моменту секс‑истины.

Обнадеживающая длань Максвелла легла на талию Тиффани Сполдинг. Заставив ее положить обе руки на рычаг, он накрыл их сверху своей ладонью.

– Давить надо плавно, но решительно.

На счет «три» оба нажали, и зеваки ахнули.

Приподняв защитный экран, Макс продемонстрировал идеальный фаллос. Гладкий и слегка загнутый, он нисколько не походил на грубый корнеплод из Айдахо, проникший в прибор сверху. При соблюдении известных санитарно‑гигиенических предосторожностей и тщательной термической обработке, заверил Макс, ничто не препятствует такому овощу проследовать с грядки в спальню, а оттуда – на семейный стол. Для молодой мамы с ограниченным бюджетом такое приобретение окупится за считанные недели.

– Отныне овощами можно баловаться досыта! – шутливо похвастал Макс.

Кто‑то одобрительно хихикнул. Собравшиеся зааплодировали и, вытащив деньги, плотно обступили торговца. Его никто не узнавал. Пусть и простенькая, маскировка действовала безотказно. Даже когда фальшивые усы слетали в ходе кунилингуса – да, бывало такое, и нередко, – подопытные не догадывались, с кем они резвятся. Никто и помыслить не мог, что в поисках бутафорской растительности их простыни ворошит лично К. Линус Максвелл, богатейший человек на земле.

Максвелл, не прерывая чтения, придвинул стул ближе к кровати. Сунув свободную руку под одеяло, нащупал замученную промежность Пенни.

– «Овощного забавника» разобрали за считаные минуты. Когда вся партия была распродана, одна покупательница задержалась.

– А как же я? – интимно понизив голос, поинтересовалась подопытная номер тысяча семьсот шестьдесят девять».

В спальне парижского пентхауса Макс поглаживал мягкие контуры вагины‑трудоголика, мелкими круговыми движениями стимулируя приток влаги из недр.

– «Подопытная 1769 прижала к груди обточенный клубень. Стреляя глазками из‑под опущенных ресниц, она промолвила:

– Как у вас ловко получается…

Картофелина очутилась в двусмысленной близости от ее рта, накрашенного помадой «Розовый дворец» от «Эйвон». По цвету кожи подопытной установлено, что через семнадцать дней у нее начнется эстральный цикл. От объекта 1769 последовал вопрос:

– А что еще у вас есть для экономии времени и сил?»

Продолжая читать все тем же ровным, монотонным голосом, Макс глубже уткнул пальцы во влажное пекло. На сей раз Пенни не вздрогнула, а только замычала, натирая лобок о тяжелую руку.

– «Подопытная за номером 1769 проявила полную готовность и активное желание принять участие в предварительных испытаниях вагинального спринцевателя с рабочим веществом на основе шампанского…»

И дальше в том же духе. Читка вслух затянулась на долгие часы. Но Пенни уже не слушала, отдавшись привычной магии рук.

 

Адель Кински. Флердоранж. Рассказ первый.

нью йорк

 МЕЧТА  СБЫВАЕТСЯ…

Люба-Любонька, Любонька-голубонька…

Любовь моя к старым песням и фильмам  патологическая какая-то.

Сентиментальный я…

Ну, так вот – Любонька…

Одна из улочек Манхэттена. Не помню какая. Рядом с Джон-стрит. Точнее, на пересечении. Возле живых тогда еще Твинов. И год не помню. Девяносто мохнатый какой-то. Неважно. Важно, что наши — в Америке!

На мне – длинное пальто благородного кофе-с-молоком оттенка, кашемир!  Парень я модняцкий! И боты, коричневые. Не кожа – хром. Высокие, на шнурках, Носы тупые. Прикол не в этом! В подошве – гвоздики. Из дерева! Выпиленные! Чтобы если когда дождь и лужи, ноги не промокали – дерево от влаги разбухает. По колено воды, а внутри – сухо! Додуматься надо!

Снег повалил. Теплая Нью-Йоркская зима и – снег. Хлопьями! Америкосы – в панику. А красота вокруг! Обмотался шарфом, снежинки путаются в  волосах. Стою, забалдел!

А на тротуаре – стеклянный циферблат. Прямо в брусчатку вделан. Часы, натурально! Время  показывают. Под ногами. Еще и светятся! И я стою на них, снег с циферблата ботами разгребаю – время смотрю. Сколько было не помню, но вечерело, это точно. А снег идет и идет. Тает потихоньку. У меня лапы сухие – гвоздики, видать, набухли.

Зашел в бутик какой-то стеклянный, косметикой торгует. Девчонкам зубы поскалил. Взаимности не добился – не до меня, на улицу смотрят. Снег! На лету замерзнуть боятся. Ну, не очень-то и хотелось. Купил зонтик тросточкой, в шоколадно-кофейную клетку, под пальто с ботами, и пошел себе.

Свернул налево – салат-бар. Есть в Америке прикол такой. Вроде быстрого питания, но цивильнее. Заходишь – шведский стол. В лотках все, что хочешь: салаты, закуски, морепродукты, мясо, рыбы, десерты. Ну — все. Что надо – греется, что надо – охлаждается. Задача твоя – взять пластиковую коробку, ложку и — греби все, на что глаз рухнул. Потом все это дело улыбчивая афроамериканская девушка завешивает и – забирай. Цена одна, что-то около трех баксов за унцию. И неважно, чего набрал – общак. А потом хочешь — уноси, а хочешь — тут же за столиком садись и трескай. Не самый дешевый общепит, конечно, но культурно, вкусненько и подешевле чем в ресторанчике. Для нас, деловых людей Манхэттена. В общем, пристрастился я к этому делу. Зашел и на этот раз. Безлюдно. Все по домам заспешили. А то ненароком снегом занесет. Американцы – народ хороший, но пуганый какой-то. Кто пугал? – загадка.

В общем, меньше народу – прибавляется кислород. Коробочку зацепил, не спеша вдоль лоточков прошелся, набрался со вкусом. Афроамериканочке на всякий случай улыбнулся, не сработало – снег, стихия! Ну, бог с тобой. Зацепил баночку «Будвайзера», их любимого, заплатил, глазами по столикам пошарил. Свободно везде. За одним только девчушка сидит.  Вдумчивая. Сок тянет через трубочку и поджевывает чего-то. А ничего так — темненькая, реснички мохнатые. Не забоялся – подошел.

— Позволите? — по-английски, конечно. Умею, не буду грех таить. И прононс что надо.

Всполошилась, улыбнулась. Америка – кладезь приветливости.

— Конечно, – оф кос, то есть.

Сел. Оскалился во все  тридцать девять зубов, шарф размотал, коробку с едой на столик пристроил, пивусик с шипением взломал, чинно в пластиковый стаканчик налил.

Девушке предлагать не стал – не Россия:

— Хау а ю?

— Сенькь ю, велл.- обменялись белозубыми улыбками, но грустит девчонка – без лупы видно. Смотрит на меня, голову на бочок склонила, нравлюсь, наверное, но явно не до меня. Я сказал:

— Снег!

Без меня не заметила бы, конечно.

— Давно такого не было, — согласилась.

Явно не американка. Акцент славянский или немецкий, но говорит хорошо. Смуглая. Или загорела? Глазки зеленые, прозрачные в темных лохматых ресницах. Тоненькая, руки красивые, ноги, наверное, тоже – не видно из-под стола.

-Учишься здесь?

Вздохнула – работаю.

— Кем?

— Бебиситтером.

Знаю, это которые за детьми и престарелыми  ухаживают. Запахло Родиной.

— А зовут как? – спросил с подозрением.

-Люба, —  без прононса, на чистейшем русском!

— А я – Сергей!- тоже без прононса.

— Русский?

— Ну!!! Как догадалась?

— А я думала – французишка.

Меня почему-то многие так с первого взгляда оценивали.

—  Русский, русский! Чистейшей породы. А за француза принимают потому, что красивый.

Засмеялась. Искренне. И я обрадовался. Чему – не знаю.

— Пиво будешь?

Отказалась. Ну и ладно. Сам допил.

— Люба-Любонька, чего домой не спешишь?

Опять загрустила:

— Успею …Уик-энд  хозяйка дала, с приятельницей договорились по барчикам развлечься, но она забоялась – снег. Сейчас снова в дом поеду. Неохота.

Ну да, уикенд. Пятница. Святое дело. Сэнкс, гот, итс фрайди! Кому сэнкс, а кому и – на фиг надо, если со снегом!

Дальше жую:

— Давно тут?

Призадумалась, подсчитала:

— Полтора года, а ты?

— Три недели.

—  Командировка?

— Не-е, повышение уровня знаний. В Нью-Йоркском универе. Президентская программа.

— А-а-а, – уважительно.- Долго еще повышать?

—  Пару недель.

— Потом уедешь или окопаешься?

—  Уеду, конечно, чего здесь делать. – Родина-мать зовет!

—  А ты?

— А я останусь.

— Нравится?

—  Так себе, но Родина не ждет, — скривилась как-то тоскливо.

— Чего так?

—  Не знаю, — отвернулась к окну. Промолчал корректно.

— Мама-папа есть?

—  Есть. И брат есть. Но у каждого —  своя жизнь. А у меня – своя, — вроде с вызовом сказала.

Мне-то что?

—  А ты? Дети, жена?

—  Сын, Гришка. Шесть лет. А жены нет, разошлись, дело прошлое…

—  Давно?

— Год уже.

— С чего?

— Да гулящий я, кому надо?

— Бросила?

— Нет, полюбовно разошлись, ей новая семья подвернулась.

— А сын?

— А сын между нами завис. Отстань, а?

Дожевал. Пауза.

— Пойдем, провожу

.- До метро?

— Могу и дальше.

Призадумалась:

— Давай дальше.

-Ну, давай.

Встали. Ноги у нее не подкачали – длинные, ровненькие. Как они такие отращивают?

Вышли. Снег поутих. Но зонтик новенький раскрыл. Ого, большой оказался! Она опять засмеялась:

— Здесь такие зонты называют семейными.

Семейными, так семейными. Целый купол! Пришлось ей взять меня под руку, чтоб под куполом комфортно было. Взяла. Без кокетства. Совсем чуть-чуть ниже меня оказалась. Фотомодель!

— «Снег тает, сердце пробуждая…»    Ого! —  это она сказала!

—  «Короче дни, хладеет кровь…», — я продолжил. Посмотрели друг на друга уважительно. Баратынский! В наши-то веки! В Нью-Йорке!

—   Где образовывались, сударыня?

—   Универ окончила, английская филология, — вздохнула. — Вот и сгодилось здесь, никакого языкового барьера.

—  В каком городе жила?

—  В Находке, ты вряд ли знаешь, а училась во Владивостоке.

Пришлось остановиться и вытаращить на нее глаза:

— Так и я из Владивостока!

— Честно?!

—  Да честно, честно!

Не, ну так не бывает! Онемели оба. Весь мир – одно большое одеяло.

— Ну, Любаня, так просто ничего не случается, веришь в судьбу?

—  Как не верить?

Так вот она я, выходит, судьба твоя! Стою перед тобой, конь в пальто и в ботах, зонтик держу. Отметим это дело? Само собой! Вперед! Уикэнд в самом разгаре, тр-р-р-йо-ха! Кураж!

Попытки отыскать такси ни к чему не привели. Метро? Как романтично! Нью-Йорк, снег, красивая девушка, землячка к тому же!   И где нашел?  В Америке! Рассказали бы — не поверил.

Подземка.

Народу в транспорте немного. В вагоне – шумная ватага тинейджеров самого разноцветного состава. Немного напрягся: если подростков больше трех – группа риска, с детства помню. Один из мальчишек встретился со мной глазами и растянул рот в белозубой улыбке. Забыл, я же в Америке! Тоже улыбнулся в ответ, расслабился.

Лабиринты Нью-Йоркского метро, поезда под какими-то цифирками и буковками. Непонятные на первый взгляд обозначения и стрелки. Но когда разберешься – проще некуда. Люба удивилась – как ты хорошо здесь ориентируешься!

— Ну дак! Не первый год замужем.

— За три недели так научился?

— Да нет, я в Нью-Йорке уже третий раз. А когда впервые был, два месяца жил, вот накатался!

— Тоже учиться приезжал?

— Нет, по делам, — не стал вдаваться в подробности. Да она и не приставала.

Добрались в Сохо. Выползли наверх, снега уже и нет, под ногами – слякоть, людно кругом. И пошли по всем барчикам без разбору. Где джаз послушали, где комиков посмотрели. Мне – виски, даме – сухое вино. Потом перешла на мартини. Там и на танцпол наткнулись, сплясали рок-н-ролл. Люблю я это дело. Особенно, если выпить. К утру, часам к пяти, окопались в  скверике – продышаться. Сели на скамеечку, спинка у нее кованая, с загогулинкой. Рядом – фигурка бронзовая. Не знаю чья, а табличку искал – не нашел.  Бог с ней! Таких в Америке – на каждом шагу. Культура!

Достал из кармана фляжку — подарок чей-то, кожей из крокодила обтянута. В ней – коньячек. С Родины вез, берег. Так, по глоточку. Сначала я. Потом – Люба.

Хлебнула, не рассчитав – задохнулась. Тут и поцеловал. Уже сил больше не было, давно хотелось.

— Побежали отсюда, а то полиция заметит! Здесь по части спиртного в общественных местах — строго.

Побежали. Такси почти сразу подвернулось. Назвал свой отель, поехали. Без вопросов.

 

Я растворился в ней. Я ее любил. Я ею дышал. Учащенно.

Кое-как оторвался, глянул на часы – полдень. Как в моем любимом старом кино – время пролетело незаметно.

Заказал завтрак  в номер. Пока брился и полоскался  – принесли. Любонька тем временем задремала. Взялся будить – вставай, пока горячее. Снова увлеклись. Потом все равно съели, уже холодное, запили красным вином. И опять не смог оторвать себя от нее.

— Мы будем жить в постели, — сказал. Она согласилась.

Вздремнуть все-таки удалось. Даже почти выспаться, переплетясь, как попало руками и ногами. Очнулся часам к шести вечера, в голове пролетела холодная пуля – один! Где искать? Запаниковал. Но скоро нашел. В ванне. Плюхнулся туда же. Короче, часам к восьми сочли возможным и необходимым покинуть номер.

На улице хорошо! Морозно, но уже сухо. Замотал шарфец плотнее, нашел ее губы, свежие, прохладные.

— Тебе хорошо?

— Очень!

А мне–то как хорошо!

— Первым делом – самолеты. Я в том смысле, что в животе мотор жужжит вхолостую. Засмеялась. Обозвала голодным зверем. Мелочь, а приятно. В смысле зверя. Кое-как поборол желание вернуться обратно в номер. Взял себя в руки и решительно поймал такси. Целовались пока ехали. Водитель, араб с золотым зубом, подмигивал мне одобрительно.

Прибыли в мой любимый ресторанчик. Ближневосточная кухня, огромный экран во всю стену. Круглосуточно крутят Чарли Чаплина. И это еще не все. Столы сделаны как ученические доски, и мел лежит. Жуй, смотри кино, рисуй рисунки или письма пиши. Я написал сразу: я люблю тебя, Люба! И сердце пририсовал. Со стрелой. Она как-то долго смотрела на меня.

— Правда? – спросила.

— Чтоб я сдох!

— Дурачок, — засмеялась.

А я смеяться не стал. Я честно сказал.

Заказали все, что только можно. Смотрели кино, хихикали, жевали, писали друг другу смешные записки. Половину не съели.

— Я первый раз здесь,- призналась.

—  А я частенько бывал, — брякнул и осекся.

— И про любовь так же писал?

— Нет, не так, — серъезно сказал, глазом не моргнул. Кажется, поверила. Да я и не врал.

Сытые и довольные выпали на улицу.

— По барчикам?

— Нет, домой. Я хочу быть только с тобой!

От счастья просто одурел. Домой! У нас есть свой маленький дом! До отеля добрались быстро. Но как-то все по-другому было. Не так как вчера. Дольше. Нежнее.  Уснули, почти как приличные, часам к четырем. И проснулись по-взрослому. В обнимку,  к десяти утра

— Сегодня — воскресенье, — первое, что она сказал

Я и сам об этом думал. Уикэнду конец. Осторожно предложил:

— Может, ну ее на фиг, эту твою работу?

Замотала головой:

—  Нельзя. И работа хорошая, и плата приличная, да и рекомендации здесь много значат.

В принципе,  я  другого не ждал .Это Америка.

Спустились вниз. Позавтракали, молча. Грустилось. Купили ей купальник в гостиничном бутике, пошли в бассейн, поплавали. Народу — ни души.   Пытались целоваться, но получалось не очень-то – тонули.

Вернулись в номер. Снова заняли кровать, но ненадолго. Пора, пора! Часам к двум отправились. Прошвырнулись по магазинам. Пытался скупить ей все. Сопротивлялась, но кое-что прикупить удалось.

Пообедали в русском ресторане. Борщ, пирожки, щука. Опять объелись. Поехали на вокзал. Ей нужно было на электричку. Хозяйка жила в пригороде, сорок минут езды. Город Элизабет.

Взяли билет. И я совсем скис:

-А я-то, я-то как тут без тебя? До следующей пятницы не дотяну!

— А в следующую пятницу могут и не отпустить.

Обрадовала! Поезд подошел. Подумал и тоже взял билет. Сели. Электричка двухэтажная, сиденья мягкие, высокие. Забрались на второй этаж. Целоваться не вышло – народу много. Но хотелось очень!

Доехали, дошли. Побродили по окрестному парку. Потом довел до дома.

— Звони мне каждый день! Нет, каждые полдня!

Подумала и ответила:

— Я буду звонить каждый час. Слово!

Ушла. Заметался. Затосковал.

 

Вернулся в отель. Подушка ее волосами пахнет, и полотенца в ванне. Я умру!

Она позвонила тут же.

— Люба, я никак, ну никак без тебя!

— Придумаем что-нибудь к пятнице.

К пятнице!? Я не доживу! Я умру! На чужбине.

Звонила и правда, каждый день. Раз по пять. А в промежутках  звонил я.

—  Меня уволят, — говорила.

— И слава богу. Увезу тебя я в тундру!

В этом месте молчала. Не тянуло ее на Родину…

Дни плелись, нарисовал пять квадратиков и зачеркивал каждый день по одному. Медленно. Медленно! Зачеркивал снова. По десять раз одно и то же. Бумага не выдерживала. Рвалась под моими крестиками – не нашего качества мануфактура!

Четверг.

— Ну!?

— Не пускают.

Пулю?

— Но…,- прислушался, — …но я рассказала хозяйке, что земляка в Нью-Йорке встретила. Она приглашает тебя на уик-энд к себе.

Йес! Йес!!  Тут же сочинили легенду. Как жили в соседних дворах, в одну школу бегали, за косички дергал, из рогатки стрелял.… И вот вдруг встретились! Где? В Америке!   Я бы и сам плакал. Не скажешь же, что всего два дня знакомы и тащим в дом практически постороннего. На том и сошлись.

Пятницу еле пережил. На занятиях ничего не слышал, не видел никого. Скорее, скорее! Отпустили, наконец! Наши из группы затевали какую-то совместную культурную программу. Куда там! Отказался категорически и наотрез. Кажется, обиделись немного:

— Ну, счастливых выходных!

— И вам. И вам того же! — полетел.

 

 

В электричке народу полно, но расселись. Добрался до Элизабет. У вокзала зашел в супермаркет. Набрал всего. Потом — в ликерный. Знаю я ваши законы: если в пятницу не закупишься, то потом, кроме пива, ничего не найдешь. Признак американской добропорядочности:  в будние дни пьянствуй, а в выходные – ни-ни! Суров закон, но это — закон! Набрал красного чилийского вина – Люба сказала, что хозяйка уважает. И виски. На всякий. Прибыл с пакетами, как дед Мороз.

Оценили.

Хозяйка не такая уж сильно старая, щечки розовые, волосики – голубенькие. Принято у них так: седину не закрашивают, а подсинивают – прикольно!  По дому в кресле катается, на моторчике. Из наших. Первой волны беглецы. Дети – сами по себе. Навещают на День Благодарения. Средств хватает, времени нет – наняли Любаню. Чтоб кормила, поила, гулять водила, грустить не давала. И на День Благодарения, опять же, индейку жарила. Работа и правда, по русским меркам, хорошая. На жилье не тратишься, сытый, зарплату чистенькой в карман складываешь. Свезло!

Покупки мои разобрали. Охали —  зачем тратился? Новый русский? Да нет, уже старый. Богатый? Да, не бедный, не жалуюсь. Молодец какой!

Потом проиграли душещипательную историю про соседские дворы, косички, рогатки. Бабуля чуть слезу не сронила, поверила. И все причитала:

— Пара у вас хорошая, красивые оба, умненькие, земляки опять же, да и мужчина при деньгах. Жили бы, да и жили вместе!

Где? У нее – Америка голубая мечта. А мне – не очень-то. Где родился, там и сгодился.

В общем, ужин прошел хорошо. Затянулся, правда. Люба уже в спальню свою ушла, а я все бабусю развлекал. Рассказами да байками. Про Россию, обновленную. Бонусы зарабатывал. Заработал. Уснула крепко. Сам уложил, пледом из овечки накрыл. Спи спокойно! И — в  спальню любкину рванул.

Спит?! Обидно стало. Я минуты считал, бабку убаюкивал… Ладно. Обижаться передумал. В окно вдумчиво поглядел. И с краешку на кровать пристроился. Я-то балду всю неделю в универе пинал, а она жарила и мыла, бабулю пестовала. Зашевелилась. Теплая – теплая! И ничего совсем на ней нет. Пропал я!  … До утра до самого.

 

Проснулся — опять один. Но пугаться уже не стал. Соскочил бодрячком. Сполоснулся. Спустился в столовую. Бабуся сидит за столом. Огурец! Молоко пьет. Люба — у плиты. Улыбнулась мне, я – ей. Пастораль! Бабка опять рассказами увлеклась. Плакал день! Ну да ладно, все – рядом.

К обеду выбрались в парк. Пока на выход переодевались, успели использовать кровать по назначению. А  в этом что-то есть!

Гуляли, бабусю по аллеям катали. Белочек подмороженных  орехами кормили, заранее корм у входа купили. Специально продают, чтоб дрянь какую белке не подсунули. Все время руку Любину держал. Пальчики тонкие, щекотят меня за ладонь.

— Пошли в дом, — шепнул. – А бабка пусть подышит.

— Нельзя так! – засмеялась.- Забудемся, заморозим!

И губами холодными в ухо мне выдохнула.   Сила воли потребовалась…

Нагулялись. Ужинали чинно и долго. Я Любе готовить помогал. Подавал, резал, мыл. Бабуле в этом моменте сильно понравился.

-Дура ты, Любка, — сказала.

Я согласился. Дура и есть. Со стороны даже видно! А она как и не слышит.

Не зря выгуливались, бабка сломалась быстрее, чем вчера. А может, прикинулась, пожалела нас.

— Уснула! – радостно сообщила Люба. Я голову потерял, на руки ее подхватил, длинную, тонкую. И поволок наверх. В спальню. А она вдруг затихла. Прижалась сильно. Как будто боялась кого.

 

Назавтра составил с бабулей серьезный разговор. Сказал, что уезжаю через неделю. И попросил Любаню на уик-энды следующие отпустить с легким сердцем. Бабка прониклась, согласилась сразу. Заодно стала Любу уговаривать за меня держаться. Я поддакивал. Но она – ни в какую:

— Не хочу назад. Родину не люблю, да и она меня тоже. Мечта у меня с детства – в Америке жить. Накоплю десять тысяч долларов, фиктивно замуж выйду, американкой стану. А Сережка еще одумается и сам ко мне приедет, чего ему в России делать?

Закручинился я: а в Америке чего? И бабуля загрустила. Всей душой, видать, прониклась.

Ладно, пообедали, стал собираться в Нью-Йорк. А бабка возьми и брякни :

– Чего поедешь? Завтра утром в шесть тридцать поезд есть, успеешь на свои занятия!

Я подумал, подумал и расцеловал ее. Ей понравилось. Потом еще долго в лото играли. Чинно так. Я восемь долларов Любане проиграл и четыре – бабуле. Радовались, как дети, обе. Сам не заметил, как время пролетело.

Утром соскочил – опаздываю! Еле как побрился, кофе на ходу хлебнул, помчался, и – тормознул у двери, не выдержал:

— Люба, ну брось ты лабуду эту. Как вместе хорошо! Поехали, вернемся, на Родине тоже жить можно, чего тебе здесь маяться, без визы, без прав?!

— Ни за что! — сказала, — Я не маюсь. Мне здесь дышится даже по-другому,   лучше ты здесь оставайся.

— Бебиситтером?

Засмеялась. А мне не до смеха было. Поцеловал без энтузиазма. Уехал. Такси пришлось ловить – поезд уже ушел.

Опять еле как пережил неделю. Но грустил тяжело. В воскресенье улечу. А дальше как?

Перезванивались без конца. Почти и не говорили. Просто слушал ее дыхание в трубке. Я никого еще так не любил…

 

В пятницу встретил ее на вокзале. Накупил роз. На коротких ножках, но много-много. Выпала из вагона прямо на меня. Смешались все: я, Люба, розы. Целовались. Народ вокруг обтекал. « О-ля-ля!», —  говорили. Завидовали!

Из отеля так никуда и не вышли до воскресенья. Еду заказывали в номер. Вина набрал заранее, да и бабуля подарок передала – три бутылки чилийского. Не тащить же с собой! На бутылки кошки из пластика привешаны. Черные. Вино выпили, а кошек сохранил. До сих пор.

В воскресенье проснулся рано. Или не спал? Мылся, брился. Вылил в себя остатки вина. Оделся. Чемодан собрал. Сел на кровать:

— Люба!

Она глаза приоткрыла, улыбнулась. Здесь бы и умер! Взял себя в руки:

— Люба, поедем со мной!

Открыла глаза:

— Не могу я ехать. У меня виза  просрочена. Если обнаружусь, больше сюда не впустят.

—  А оно тебе надо?

—  Надо! Я с пяти лет об Америке мечтаю!

— Ну и как будем?

— Не знаю, —  глазки подозрительно заблестели,  но от своего не отступает. Упрямая!

Ладно.

— Пора.

—  Сейчас?

— Ну, еще с полчасика есть

Использовали с толком.…

Потом собрались. Номер сдал, такси уже подогнали. Сразу договорился с таксистом, чтобы Любу подождал  и отвез  из аэропорта в Элизабет. Заплатил заранее, тот остался доволен. Приехали. Наша российская группа уже в куче, на Любу поглядывают. Выбор мой явно оценили.

Остановились в сторонке. Сильно-сильно обнял. Целовать не стал.

— Не плачь, девчонка,- сказал, — это твой выбор.

Достал деньги. Глазами засверкала.

— Дурочка, это тебе на телефон. Чтоб звонила каждый день.

— Я буду каждый час.

— Ладно, а я что-нибудь придумаю!

Не выдержал – поцеловал. В самолет загрузился последним. Люба-Любонька!

 

Взлетели. Стюардессы повезли напитки. Оглядел вдумчиво, не согласился с ассортиментом. Дал денег и попросил виски. Через пару часов уснул. Крепко.

Проснулся в Москве…

Позвонил из аэропорта. «Я – дома», —  сказал. А она взяла и заплакала.

— Я сейчас вернусь обратно и заберу тебя. Поедешь?

—  Нет, ты приезжай и оставайся.

— Подумаю. Целую тебя. В глазки твои зареванные. И бабуле привет передай – наш человек, святой. И Америка не испортила!

Ладно…

Весь день по Арбату бродил. Пиццу съел в итальянском ресторанчике, запил красным вином.  Когда-нибудь буду сидеть здесь,  не один – с Любой. Уверенно так загадал. Значит, исполнится.

Вечером окончательно улетел. Во Владивосток. Я и правда там жил.

Встречал меня  Максим, друг лепший. С Гришкой, естественно. Сына увидел, немного расслабился, но потом снова накатило. Как жить-то без нее? Совсем растерялся.

Гришку домой отвезли. Алке, жене бывшей, сдали. Она сказала, что я схуднул, но мне хорошо. Схуднешь тут!

— Ну что? —  Максим спросил, — не в себе ты какой-то. Колись давай!

—  Да пропал, я, совсем пропал! Давай водки, что ли, купим.

Купили. Рассказал все. Купили еще. Ночью стал звонить ей, пьяный. Угрожал убить или сам умру. Она плакала на том конце вселенной. Не от страха, конечно.

Так тянулось четыре дня. Потом увидел себя в зеркале, под глазами – синяки, лицо серое. Очнулся. «Возьми себя в руки, — сказал, —  или лети к ней. Бебиситтером  всегда возьмут»

С головой ушел в работу….

 

Через пару месяцев она сказала, что не может жить без меня и черт с ней, с этой Америкой! Хоть там все и вандефул и бьютифул. У меня не было сил ждать, и я полетел ей навстречу.

Встретил ее в Москве, в Шереметьево. Она шла мне навстречу так стремительно, что полы ее пальто летели где-то сзади и едва поспевали. Я поймал ее практически на лету, прижал и долго не мог отпустить.

Весь день гуляли по Арбату, держась за руки, ели пиццу в итальянском ресторанчике. В том самом! Уже потеплело и они выставили столики на улицу. Мы жевали и жили жизнью города. Напротив мальчишка с косичкой душевно терзал гитару. Все, как я и загадывал. Вечером улетели во Владивосток. Домой…

 

Если вы поверили в такой конец, то я вас обманул. Это так мне снилось каждую ночь.

А прилететь она так и не захотела.

Но звонила  часто. И я — ей. Придумали мечту: летом я приеду к ней в гости, она найдет себе замену у бабули, и мы целый месяц проведем в путешествии по Америке. Машину возьмем! И ни на минуту не расстанемся. Тем и жили.

Настало лето, и в одно прекрасное утро я спросил себя: зачем? Мы взрослые люди, у нас нет будущего, только лихорадка. Я позвонил ей и спросил, вроде шутя, сколько ей не хватает денег для ее фиктивного брака. Она подвоха не заметила: да начать и кончить, сказала, четыре с половиной набралось, еще как минимум столько же надо. И вздохнула. За живое, видать, задел. Кип смайл, Безуглов!

Через две недели мне удалось переслать ей с оказией шесть тысяч. Пусть быстрее сбудутся твои мечты, Люба!

И  в отпуск уехал. С Гришкой. Подальше от телефонов. На месяц.

Говорил же – сентиментальный я.

Больше я о ней ничего не знаю.

Как живешь, Любонька?

 

 

 

 

Наш новый автор — Адель Кински.

3

 

  Флер д оранж(франц) – украшение для  фаты  невесты из цветов дикого апельсина, символизирующее чистоту и невинность…

Флер д оранж(франц) – освежающий горький напиток из плодов померанца.

С преогромнейшим удовольствием наше издательство начинает публикацию романа Адель Кински «Флердоранж».

Замечательный, тонкий роман этого удивительного начинающего автора пронизан теплыми лучиками солнца. Солнце здесь везде — в людях, в поступках, в отношениях.

Читайте! Наслаждайтесь вместе с нами!

Чак Паланик «До самых кончиков». Продолжение.

На момент встречи с Максвеллом Пенни не была девственницей. В колледже ей доводилось заниматься сексом. Но она никогда не заводила нескольких бойфрендов параллельно. И делала это только с парнями. И только не сзади! Она, во‑первых, не извращенка, во‑вторых, не шлюшка. Ее партнерами по большей части оказывались ребята из «Сигма хи», которые, в подражание галантным кавалерам, распахивали перед ней дверцу автомобиля, покупали крошечные букетики орхидей – бр‑р! холодные! – и не менее ледяными, трясущимися пальцами прикалывали их к корсажу ее платья. Вдобавок каждый мнил себя прирожденным танцором и настоящим героем по части постельных подвигов. Однако на деле их танцевальные навыки ограничивались подскоками на месте, хотя между простынями эти самцы действительно наводили на мысль о документальных съемках из «Мира животных». Про макак, тыкающих палкой в муравейник.

Итак, секс у Пенни был, только оргазма не было. Настоящего, до слез и судорог, того самого, от которого сводит челюсти и о котором все время пишут в «Космополитене».

Да, окончив юридический колледж, Пенни не была девственницей, но это тоже не повод расслабляться.

 

В Париже, во время эксклюзивного суаре на верхней площадке Эйфелевой башни, ей довелось лично пообщаться с Алуэттой д’Амбрози. На частном сверхзвуковом самолете до Парижа не дальше, чем до центра Манхэттена. Максвелл мог в любой момент увезти ее на другой конец света просто пообедать, но к полуночи неизменно возвращал в убогую квартирку на Джексон‑Хайтс. Когда из вечера в вечер на светских тусовках и премьерах видишь одни и те же брезгливые или похотливые физиономии так называемых сливок общества, мир кажется еще теснее. Даже на вершине Эйфелевой башни, когда у твоих ног распростерся сияющий Париж, Пенни лишь потягивала шампанское, робея перед сильными мира сего. Хотя ночь выдалась теплой, девушка мерзла в открытом платье от Веры Вонг. Максвелл, обычно столь заботливый, был вынужден куда‑то отлучиться, и теперь ее сверлил чей‑то враждебный взгляд. Посмотрев по сторонам, Пенни поняла, что не ошиблась: сдвоенным лазером ее жгли зрачки знаменитой актрисы, четырехкратной лауреатки премии Американской академии киноискусств. В нынешнем году она получила очередную номинацию, и через несколько недель ее ждал пятый «Оскар». Именно эту женщину Пенни видела размноженной на экранчиках сотовых телефонов.

Назревала схватка! Гости жадно наблюдали, как актриса подбирается к сопернице, описывая хищные круги вокруг добычи. Обтягивающий костюм из обливной черной кожи придавал ей сходство с пантерой. Изящные ноздри трепетали. Сквозь оскаленные зубы вырывалось змеиное шипение.

Продавщица из «Бонвит Теллер» сдержала обещание: свела Пенни с ведущими кутюрье, и те наряжали ее как куколку, однако по сравнению с приближающейся сердцеедкой девушка чувствовала себя бомжихой. Как всегда, потянуло удрать с поля битвы. Только бы Максвелл поскорее вернулся! Вот Моник запросто отбилась бы от свирепой амазонки, да и Дженнифер Лопес и Пенелопа Крус наверняка сумели бы задать француженке хорошую трепку. Пенни же не нашла ничего лучше, как отвернуться и напрячься в ожидании удара.

– Мышь серая, – раздался за спиной голос. Акцент резкий, отлично знакомый по множеству фильмов.

Острые коготки впились Пенни в плечо, вынуждая повернуться лицом. До невозможности холеные черты искажала ненависть.

– Что, мышь, боишься? – Алуэтта д’Амбрози выпятила подбородок. – То‑то же. Гляди мне.

Пенни покрепче вцепилась в фужер с шампанским. Ежели дойдет до драки, надо будет плеснуть актриске в глаза. И сразу ноги!

– Запомни, ни при каком раскладе… – Алуэтта погрозила ей тонким, идеально наманикюренным пальчиком, – … не вздумай с ним спать. Поняла? Не вздумай!

Толпа разочарованно поджала губы, когда кинодива отвернулась и пошла прочь; народ расступался. Пока Алуэтта не скрылась за дверью лифта, никто не вымолвил и слова.

По всему выходило, что отвергнутая пассия ревнует. Французская богиня до сих пор влюблена. Пенни посмеялась про себя. Ей, самой заурядной Пенни Харриган, завидует мировой секс‑символ.

Вернулся Максвелл. По обыкновению, устроился рядом и застрочил в блокноте. Ну что ты будешь делать…

– Ты в порядке? – спросил он, наконец заметив, что спутница обиженно молчит.

Та вкратце обрисовала пропущенную им сценку. Как Алуэтта подошла к ней, пригрозила. На бесстрастном лице Максвелла мелькнуло странное выражение. Такого Пенни еще не видела. Смесь гнева и… любви? Теплый ветерок шевелил его светлые волосы.

И Пенни не устояла. Виной ли тому физическое влечение или желание позлить Алуэтту, но ей вдруг страстно захотелось переспать с Максом. Она взяла его ладони в свои.

– Давай отложим вылет. – Пенни поднесла прохладную мужскую руку к губам и поцеловала. – Переночуем тут, а утром вернемся в Нью‑Йорк.

 

Прикосновения Максвелла‑любовника напоминали о визите к гинекологу. Акушерский циркуль, а не пальцы. То ли врач, то ли ученый; прощупывает, будто пульс замеряет. Время от времени он отрывался от нее, чтобы неразборчивой паучьей скорописью сделать очередную пометку.

Той ночью в Париже слегка подвыпившая, обнаженная Пенни впервые очутилась в постели Макса. Он уже стоял на коленках между ее раздвинутыми ногами.

На прикроватной тумбочке теснились всякие диковинки. Тут были граненые хрустальные флакончики, как из‑под духов, наполненные неведомой жидкостью сочных оттенков. Словно гигантские рубины, топазы и изумруды, они рождали ассоциации с массивным сапфиром на шее Алуэтты д’Амбрози. Среди этих живописных склянок поблескивали простецкие мензурки и пробирки, из тех, что можно найти в школьном кабинете химии. Имелась также картонная коробка, где вместо бумажных салфеток лежали латексные перчатки; одна чуть топорщилась наготове – только потяни да надевай. Ассорти из презервативов в лабораторном стакане. Ну и конечно, записная книжка Макса. Куда без нее! Аппендикс романтического соития. Последним Пенни различила миниатюрный диктофон – в какие управленцы высшего звена на бегу надиктовывают свои мысли. На ближайшем к постели краю стояло шампанское.

Максвелл, казалось, и не замечал ни собственной эрекции, ни наготы Пенни в паре дюймов от себя. Свесившись с кровати, он первым делом налил вина в мерный цилиндр. Пш‑ш‑ш! – побежали розовые пузырьки. Надо же, розовое шампанское… Передав стаканчик Пенни, Макс поднял бутылку и провозгласил тост:

– За инновации и прогресс!

Каждый пригубил искристого напитка из своей посуды.

– Только не пей все, моя радость. – Он щелкнул пальцами, давая понять, что хочет стаканчик обратно. Плеснул туда еще вина, отставил бутылку. С великим тщанием принялся перебирать хрустальные флакончики, из кое‑каких добавляя по капле яркого сиропа; при этом взад‑вперед листал страницы блокнота, точно сверялся с зашифрованным рецептом.

Ни на секунду не отрываясь от дела, Максвелл рассеянно бормотал:

– Люди такие наивные… Изучают все подряд, за исключением самого главного. – Губы сложились в кривую усмешку. – Я же посвятил себя исследованию тончайших нюансов чувственности. Черпал знания у врачей и анатомов, препарировал трупы – как мужские, так и женские, – чтобы понять механизм удовольствия.

Равномерно взбалтывая содержимое мерного цилиндра, Максвелл вопросительно нахмурился, взглянув на Пенни.

– Ты когда‑нибудь испытывала оргазм?

– Конечно, – поспешно откликнулась она. Слишком поспешно. Чем и выдала себя с головой.

Усмехнувшись, Максвелл продолжил:

– Я пошел в ученики к величайшим секс‑экспертам мира. – В его голосе не было и тени бахвальства. – Набирался знаний от тантрических шаманов в Марокко. Овладевал энергией кундалини. Консультировался у ведущих химиков‑органиков по поводу коэффициентов трения для различных типов кожи.

Пенни скользнула взглядом по его обнаженному телу. Из «Нэшнл инкуайрер» она доподлинно знала, что магнату стукнуло сорок девять. По возрасту он годился ей в отцы, а худощавостью сложения напоминал насекомого. Конечности пропорциональные, четко вылепленные. Как у муравья или шершня. Над бледной безволосой кожей будто трудился умелый портной: ни морщин, ни складок. Плечи и руки без намеков на веснушки или родинки. Слушая про его творческий подход к сексу, Пенни ожидала увидеть колечки в сосках, грудь в наколках или шрамах после садо‑мазо игрищ по обоюдному согласию. Ан нет. Лишь гладкая – словно у ребенка – кожа, обтягивающая не по‑детски крепкие мускулы.

– Моя секретная рецептура, – объявил Максвелл, давая Пенни понюхать смесь игристого вина и загадочных ингредиентов в стаканчике.

Пузырьков поубавилось, а запах был сладкий, кондитерский. Как бы клубничный.

Пенни с сомнением покосилась на лабораторную посуду, полную жидкости.

– Мне нужно это пить?

– Скорее, нет.

Порывшись в тумбочке, Максвелл достал нечто похожее на брызгалку – красный яйцевидный предмет из губчатой резины размером с грейпфрут. На одном из концов устроено что‑то вроде длинного носика из белого материала.

– Вагинальная спринцовка, – пояснил он и поднес инструмент ближе, чтобы можно было все рассмотреть в деталях. Показал, как отвинчивается носик – в резине, как выяснилось, имелась резьба, – потом заправил грушу розовой смесью из мерного цилиндра. Пока завинчивал носик обратно, до Пенни наконец доперло.

– Для промывания? – встревоженно уточнила она.

Макс кивнул.

Пенни заерзала на постели.

– Считаешь, у меня там недостаточно чисто?

Макс уже вовсю шевелил пальцами, расправляя каучуковые перчатки:

– Главное, чтобы на кожу не попало…

Пенни насторожилась.

– Расслабься. – Он тихо фыркнул. – Здесь очень щадящий нейростимулятор с «эликсиром блаженства». Тебе понравится.

И сунул носик ей между ног, водя по стенкам лона.

Скользнул глубже.

– Наслаждайся, – сказал он, надавливая на грушу. Процесс спринцевания пошел.

Пенни ощутила, как ее заполняет холодная шипучая пена.

Свободной рукой Макс не давал девушке шевельнуться, медленными круговыми движениями поглаживая живот. Все его тело было столь же холодным и твердым, как и пальцы.

Груша опустела; Максвелл извлек спринцовку и чистым мягким полотенцем подхватил несколько убежавших капель.

– Умница, – похвалил он. – Теперь подержи это в себе с минуту. – Надорвав зубами пакетик с презервативом, он равномерно раскатал латекс до основания члена. – Все у тебя получается.

Пенни гнала прочь мысль, что титулованная президент Хайнд тоже подвергалась процедуре спринцевания волшебным шампанским.

По‑прежнему пребывая между ее раздвинутыми коленками, Максвелл сказал:

– Я люблю тебя оттого, что ты самая типичная.

Если это комплимент, то ей доводилось слышать и получше.

– Да я не в обиду, – негромко продолжал он. – Даже наоборот. Смотри: у тебя влагалище как по учебнику. Большие половые губы полностью симметричны, а преанальный изгиб, капюшон клитора и уздечка малых половых губ – это… это… – Не найдя подходящих слов, Макс прижал ладонь к сердцу и глубоко вздохнул. – В биологическом смысле ординарность параметров не имеет цены. Пропорции твоих гениталий вкладываются в золотой стандарт.

Под его пристальным взглядом Пенни ощущала себя не женщиной, а научным биоматериалом. Морской свинкой.

Не подняла настроения и его следующая сентенция:

– Почти весь мировой рынок ориентирован на женщин твоей возрастной когорты и потребительской децили.

Не иначе как под влиянием таинственной смеси у Пенни возникло ощущение, что во рту один за другим тают зубы. За ними последовали голени и бедренные кости.

– Это обострит тебе впечатления. – Максвелл расставил колени, тем самым шире раздвигая ей ноги. Перед глазами замаячил эрегированный и зачехленный пенис.

Натягивая поверх первого презерватива второй, Максвелл неторопливо читал лекцию, попутно оглядывая склянки на тумбочке. Отыскав нужный флакончик, вытряхнул несколько капель чего‑то прозрачно‑тягучего себе на ладонь, прибавив к ним еще два ингредиента.

– У тебя слегка кислотный pH. Я подготовил лубрикант, в точности удовлетворяющий твоим индивидуальным эротическим потребностям.

Он принялся медленно втирать маслянистую смесь в вульву, стараясь не угодить пальцами слишком глубоко. Остатки размазал по своему половому органу.

Обмякнув тряпичной куклой, Пенни только хихикнула.

Макс снова потянулся к тумбочке. На сей раз в его руке очутился диктофон.

– С твоего разрешения, я запишу это совокупление для последующего анализа.

Приборчик сиял крошечным алым огоньком.

– Подопытная демонстрирует симптомы повышенной игривости, – диктовал Максвелл, – что свидетельствует об эффективности вагинального спринцевания.

С этими словами вскарабкался сверху и всадил свой отвердевший отросток, еще больше надавливая на жидкость внутри. С каждым толчком он проникал все глубже, взбалтывая и вспенивая смесь.

Пенни всхлипнула. Вскрикнула – от боли пополам с удовольствием. Почувствовала, как из нее потекло; кровать вмиг стала мокрой. Жидкость внутри расширялась, заполняя все ее существо. Напрасно она корчилась, борясь с нарастающим ощущением. Наслаждение властно подчиняло себе все и вся, и Пенни поняла, почему так горевала и бесилась Алуэтта. Из чего бы ни состояла розовая субстанция, под напором бедер и члена Максвелла она медленно, но верно проникала в кровеносную систему. В расслабленных ногах возникло небывалое ощущение легкости, как будто паришь над землей. Следом невесомость перекинулась на руки. Кажется, даже грудь набухла. Сознание расширилось, силясь постигнуть неведомый прежде восторг.

Про самого Максвелла она почти забыла, а тот, неторопливо совершая фрикции, бесстрастно вглядывался в нее, отслеживая реакцию. Смочив слюной пальцы, он принялся крутить ей соски, сосредоточившись подстать «медвежатнику». Не сбиваясь с темпа, взял ручку и сделал очередную пометку в блокноте.

Он гладил и пощипывал внутреннюю поверхность бедер, не забывая про клитор; менял угол захода и периодичность толчков; в зависимости от эффекта варьировал глубину проникновения.

– Диафрагма таза подопытной расслаблена до предела, – сообщил Максвелл диктофону.

Рукой в перчатке залез ей под поясницу и, как слепой с брайлевским текстом, принялся выщупывать позвоночник. Найдя наконец нужную точку, его пальцы усилили нажим.

– Объясняю специально для тебя, – сказал он. – Сейчас я осуществляю компрессионный массаж антериальной артерии Гибберта подушечками двух пальцев. Этой незамысловатой тантрической технике меня обучил йог в Шри‑Ланке. – Максвелл вещал тоном опытного гида: непринужденно и чуть снисходительно. – Ограничивая глубинный приток крови к паху, я понижаю чувствительность клитора.

Работал он уверенно, даже не глядя. Его пальцы знали свое дело.

– В этом процессе существенно важна обратная связь, сиречь твоя реакция. – Голос в ушах звучал смазанно, и Пенни стоило огромных усилий сосредоточиться. – Поняла? Кивни, если поняла.

Пенни повиновалась.

– Теперь приготовься. Это не страшно. Главное, не бойся кричать. Дай наслаждению выйти наружу. – Максвелл вдруг посуровел. – Учти, если сдерживаться, можно умереть.

Вновь кивок. Пенни почти утратила ощущение реальности. Удовольствие затопило ее, не осталось ни прошлого, ни будущего. Ничего, кроме щемящего чувства восторга.

– Сейчас я ослаблю давление, кровь хлынет в урис майор, и ты испытаешь такие эмоции, о каких и мечтать не смела. – После сего уведомления Максвелл убрал руку с ее позвоночника. Что‑то – нечто – яркое и колоссальное вспыхнуло у нее внутри.

– Ори! – скомандовал он. – Не сдерживай экстаз! Не будь тупой ханжой, Пенни. Ори давай!

Но у Пенни не получалось. В глотке скопился поток терминов из народной анатомии, однако она упрямо стискивала зубы. Судорожно задергались руки и ноги. Изо рта норовил хлынуть животный визг с площадной бранью, а диктофончик‑то пишет. Пенни подавила вопль. Холодная ладонь легла ей на шею.

– У подопытной учащенный и неровный пульс, – обратился Максвелл к диктофону. – Респираторная функция выражена слабо, налицо все признаки погружения в эротически индуцированную кому.

Пенни чувствовала, что умирает. Поле зрения заодно с Максвеллом подернулось по краям темным инеем.

Он опять сунулся к тумбочке. Надавил на веко скользким от хирургического латекса пальцем и посветил фонариком‑авторучкой в зрачок.

– Дилатация заторможена! – объявил он, не прекращая при этом возвратно‑поступательного, безжалостного движения своих чресл.

– Все на свете – кино, музыка, картины – создано с расчетом на то, чтобы нами манипулировать, чтобы нас возбуждать, – рассуждал Максвелл. Облизнув два пальца, он принялся пощипывать ее набухшую слизистую. Все эти мелкие, сноровистые приемчики заполняли Пенни новым удовольствием, словно тряпкой стирая мысли. – Дизайнерские наркотики создают по тому же принципу, – продолжал он. – Спрашивается, чем хуже секс?

Пенни трясло как на электрическом стуле. Она сучила конечностями будто припадочная марионетка. Язык вывалился изо рта.

– Держись, – строгим, менторским тоном потребовал Максвелл. – У тебя шок.

Что‑то коснулось ее лба.

– Температура подопытной падает… Девяносто восемь с половиной градусов… девяносто семь с половиной[1].

«Что‑то» оказалось височным термометром. Ко рту прижались холодные губы. Максвелл. Чужое тепловатое дыхание проникло в нее, надувая легкие.

– Подопытная не дышит.

Его дыхание снова заполнило ее изнутри. Как и член.

– Приступаю к реанимации объекта.

Всю дорогу Пенни смутно чувствовала, как ее обрабатывают долгими, размеренными толчками.

Максвелл проверил пульс на шее.

– Дыши через меня. Я вдуваю, и ты на этом воздухе даешь крику продраться. Побольше эмоций, – посоветовал он и ровным, безучастным голосом добавил: – Не умирай. Тебя ждет еще уйма наслаждения…

 

Теперь понятно, почему таблоиды прозвали его Вклинусом.

В ту ночь Пенни первый и последний раз видела Максвелла голым. Впереди и впрямь ждало немало секса – иногда даже чересчур, – но без непосредственного участия его половых органов.

Едва Максвелл удалился в ванную, Пенни схватила диктофон и перемотала запись в надежде найти свой истошный вопль. Найти и стереть. Тех звуков, что лились у нее изо рта, она отродясь не слышала. Так орут разве что одержимые. Юродивые. Голос ничуть не походил на ее собственный; он принадлежал дикому зверю, воющему в брачный период на первобытную луну.

Если верить Вклинусу, этот животный выплеск и спас ей жизнь. Разрядил напряжение смертельно опасного оргазма, дал ему пройти сквозь тело без ущерба здоровью. Женщина, внушал он, не сосуд, а проводник. Чтобы выжить, нужно пропускать все через себя.

В перерывах между секс‑марафонами, где на финише ждал мозгодробительный оргазм, Максвелл вел эротический ликбез. Орудуя мокрым пальцем, буднично пояснял:

– Здесь у тебя мочеиспускательный канал, а здесь… – он чуть изменил угол касания, – здесь находится уретральная губка, именуемая точкой Грэфенберга. Точка Джи.

От гуляющих пальцев по телу пробегала дрожь.

Смазав ладони красноватым гелем с розовой отдушкой, Максвелл погрузил два пальца во влагалище.

– А теперь я массирую заднюю стенку вагинального купола…

Надо думать, так и есть, хотя и не видно, чего он там вытворяет. Как бы то ни было, Пенни трясло и лихорадило от неконтролируемых эмоций. Чем бы ни занимался Макс, она лишь глубже насаживалась ему на руку, требуя еще и еще.

– Вот это, – продолжал он, – перинеальная губка, участок эректильной ткани, соединяющийся с клитором через срамной нерв.

Даже не глядя, Пенни знала, что клитор стремительно твердеет, набухнув до болезненности и зуда.

Массируя загадочный купол, Максвелл использовал его чуть ли не в роли дистанционного пульта управления.

– Именно перинеальная губка позволяет женщинам достигать оргазма при анальном сексе. – Он просунул третий палец, четвертый. – Умница. Смотри, как раскрылась твоя вагина.

Далее последовал рассказ о том, как своды возбужденного влагалища растягиваются, заставляя раскрыться зев матки. Сейчас ладонь вошла уже полностью.

Бросив взгляд себе между ног, Пенни увидела лишь гладкое, обтянутое бледной кожей запястье. От этого зрелища потянуло замычать.

Взгляд Максвелла расфокусировался, стал задумчивым, рука же уверенно исследовала потайной мир.

– А, ну вот, шейка матки, – наконец кивнул он. – Если приложить равномерно распределенное давление…

Пенни непроизвольно зажала кулаком рот и, поскуливая, прикусила фалангу. Зажмурилась от стыда, чувствуя, как глубоко в гортани нарастает хныканье. Ужас, до чего можно довести человека. Выбить за любые рамки рационального контроля. Даже страшно становится: а вдруг инфаркт? И пусть, пусть инфаркт, лишь бы вот это длилось вечно…

В тоне его голоса читалось удивление и восхищение:

– Феноменально. У тебя всегда столь обильная секреция?

Она робко приоткрыла глаза. Из отверстия над влагалищем прыснул мерцающий фонтанчик и, оросив Максвеллу руку по локоть, залил кровать.

– Прости, – смущенно пролепетала Пенни.

– За что? – поинтересовался Макс, вращая рукой в недрах.

– Я на тебя написала…

Он расхохотался. Свободной рукой взял капельку жидкости, растер между пальцами, понюхал, лизнул и торжественно провозгласил:

– Энзимы. Выделяются из парауретральных желез Скина через мочеиспускательный канал, в обход влагалища. – Он поднес мокрые пальцы к ее рту. – Хочешь попробовать себя на вкус?

Даже корчась и урча, Пенни не могла решиться на такое. Этого от нее и не требовалось.

Максвелл силой впихнул пальцы ей в глотку. Пенни давилась, задыхалась. На вкус продукт ее чувственности оказался солоноватым и отдавал металлом. На миг, занявший вечность, она лишилась дара речи, а также дыхания.

– Ты ведь говорила, что пользуешься диафрагмой? – укоризненно заметил Максвелл.

Вообще‑то диафрагма осталась в Джексон‑Хайтс, в надежно защищенной банковской ячейке. Пенни вовсе не пыталась забеременеть; просто не ожидала, что сегодня может быть секс.

Наконец пальцы покинули ее рот, открывая доступ воздуху.

– Даже не пытайтесь провести меня, мисс Харриган. – Пальцы по‑прежнему сновали у нее внутри, исследуя географию потайного мира. – Если я когда‑нибудь женюсь, то исключительно по любви. А вазэктомию мне уже несколько лет как сделали.

Пенни хотела все объяснить, но не нашла сил. Она лишь молча откинулась на подушки, погружаясь в удовольствие, пока мужские пальцы теребили ей клитор. Максвелл рассказывал про клиторальный черенок. Мягко надавливая, прошелся вдоль него пальцами до того места, где тот раздваивался на две ножки, именуемые в анатомии крура. От латинского слова крус, свая. Эти сваи, пояснил он, расходятся по обе стороны от влагалища.

Последовала долгая сложная лекция о неведомом крае, где Пенни сроду не доводилось бывать. Историческая справка о мире в ее недрах.

Максвелл поведал, как врачей со времен Гиппократа вплоть до тридцатых годов двадцатого столетия целенаправленно учили доводить пациенток до «пароксизма восторга». Используя лишь пальцы и масла, доктора и повитухи лечили истерики, бессонницу, депрессию и еще ряд заболеваний, характерных для слабого пола. Назывались эти напасти префокацио матрицис, или «удушье матки». Вот почему даже великий Гален рекомендовал старательно стимулировать матку до основательного выделения жидкости.

Мало того! По словам Максвелла, первыми бытовыми электроприборами были именно вибраторы. В далеком 1893 году некто Мортимер Гранвилль сколотил себе состояние, когда изобрел вибратор на батарейках. Широкий ассортимент таких секс‑игрушек активно продавался через массовые журналы и торговые каталоги «Сирс и Роубак». Лишь после появления в откровенном порно в двадцатые годы, вибраторы стали считаться чем‑то постыдным.

Гален. Гиппократ. Амбруаз Паре. В голове путались имена и даты. На шестнадцатом веке Пенни погрузилась в сон. Ей привиделось, что она падает с вершины Эйфелевой башни. И столкнул ее Максвелл.

 

Когда она проснулась, Максвелла в постели не оказалось. Дверь в ванную была закрыта, оттуда доносился плеск.

Кто это сказал? Бетти Фридан или Глория Стайнем? Наверняка уже не вспомнить, но вроде кто‑то из них писал про «секс нараспашку»: идеально удовлетворяющий – в физическом плане – половой акт без эмоциональной привязанности. Точь‑в‑точь как с Максвеллом. А также как после изматывающего приступа гриппа.

Вялость быстро сменялась неуемной прожорливостью. Они ели и трахались. Ели и трахались. На износ.

Да, теперь можно уверенно заявить: до сегодняшнего дня Пенни Харриган никогда не испытывала оргазма. Ничего похожего на то непередаваемое наслаждение, которое Максвелл извлекал из ее разгоряченного тела. Впервые пресловутые фейерверки и судороги, ссылками на которые пестрит «Космо», стали казаться не преувеличением, а наоборот.

– Нужно тебя побрить, – заметил Максвелл, поглаживая ей лобок. – Так мы уменьшим экспериментальную погрешность.

Пенни безропотно согласилась. Подумаешь. Ей приходилось бриться и раньше, даже делать эпиляцию воском в преддверии пляжного сезона.

– Правда, волосы больше не отрастут, – предупредил Максвелл.

Он использовал особый рецепт узбекских кочевников, дошедший до нас через тысячелетия. Уникальная кашица из протертых кедровых орешков, заправленных соком алоэ, навсегда сделала лобок Пенни девственно‑чистым и гладким, как у младенца. Она с тоской смотрела на рассыпанные по простыне кудрявые завитки, и мысленно внушала себе, что давно мечтала от них избавиться.

В сексе все предпочтения Максвелла сводились к тому, чтобы доводить ее до еще большего исступления. Похоже, это был единственный источник его удовольствия. На все расспросы, не хочет ли он сам кончить, Макс лишь дергал плечом: «Как‑нибудь в другой раз». После той парижской ночи он и раздевался‑то максимум до пояса, а затем и вовсе стал напяливать врачебный халат, чтобы не пачкать одежду.

Неудивительно, что Алуэтта так бесилась: для нее, привыкшей сводить мужиков с ума, нежелание Максвелла кончать было прямым оскорблением. Пенни старалась не думать о французской красавице и ее угрозах, однако покоя не давала вот какая мысль: Алуэтта наслаждалась близостью Максвелла сто тридцать шесть дней. Принцесса Гвендолин – ровно столько же. «Нэшнл инкуайрер» никогда не врет. Если не подвели вычисления, Пенни осталось сто три дня. Впрочем, не факт, что она вообще доживет, при таком‑то сексе. Что за сказочный способ отдать концы!

Для полного счастья требовалось лишь найти ту дурацкую запись с ее воплями и стереть ко всем чертям. Дверь в ванную по‑прежнему оставалась закрытой; плеск не прекратился.

Схватив диктофон с тумбочки, Пенни наугад отмотала назад, нажала кнопку. «Не будь тупой ханжой…» – раздалось из динамика. Зовите меня лицемеркой, повторяла себе девушка, но нельзя, чтобы хоть кто‑то услышал безумную тарабарщину, лившуюся у нее изо рта. Она снова ткнула кнопку, и на сей раз услышала визг.

Визжали по‑французски. Не зная языка, Пенни по собственному опыту догадалась, о чем речь. Вопила Алуэтта, находясь под действием розового шампанского пополам с секретными ингредиентами. Пенни перемотала вперед и снова включила воспроизведение.

«Держись. У тебя шок».

Момент истины нарушила громкая трель. Диктофон на поверку оказался еще и сотовым! От неожиданности Пенни едва не уронила хитрый аппаратик и поспешила бросить его обратно на тумбочку. Тот, однако, не унимался; на дисплее вместо имени абонента высвечивалось «Номер скрыт».

Спрыгнув с кровати, Пенни постучалась в ванную:

– Макс, телефон!

Подергала ручку – заперто. Шумел душ, голос Макса неразборчиво мурлыкал какую‑то песенку.

Электронная трель не смолкала. Еще через пару секунд любопытство пересилило, и Пенни взяла трубку.

– Алло?

Молчание.

Распахнулась дверь в ванную, на пороге возник опоясанный полотенцем Максвелл. С головы капала вода. Застукав Пенни с поличным, он потемнел как туча и свирепо щелкнул пальцами: вешай трубку!

– Алло? Корни? – раздался голос. Знакомый. Женский. – Я не виновата! Сжалься!

Пенни молча вернула телефон хозяину. Женщина на том конце провода продолжала упрашивать. Громко. Жалобно. Слезно. Максвелл прижимал трубку к уху и слушал. Постепенно раздражение на его лице сменилось глубокой задумчивостью.

– Не вижу проблемы, – заявил наконец он. – Активные компоненты не подпадают ни под один из актов об обороте сильнодействующих или опасных веществ. – В трубке вновь заверещали, но он лишь помотал головой. – Тогда просто назначь нового главу Управления по санитарному надзору. Такого, чтобы сразу дал добро на выпуск.

Пенни знала, кто находится на том конце; она видела эту женщину в телевизоре. Голос прочно ассоциировался с респектабельной, благонадежной прической. Где‑то по плечи. С темно‑синим костюмом. Жемчужным ожерельем. С лицом за лесом из микрофонов.

– Я на последней стадии тестирования, – промолвил Максвелл, не спуская глаз с Пенни. – Массовое производство планируется на лето. Через месяц охватим порядка полумиллиона розничных точек. – Развернувшись к девушке спиной, он шагнул обратно в ванную. – Ты ведь понимаешь, сколько поставлено на кон. Не вынуждай меня идти на крайние меры.

Дверь захлопнулась. Вовсю хлынул душ – наверное, чтобы заглушить разговор.

Если догадка верна, голос в трубке принадлежал Клариссе Хайнд. Президенту Соединенных Штатов.

Интересно, что за гениальное изобретение они сейчас тестируют?

 

Дни и ночи слились в бесконечную череду аналогичных забав. Всякий раз Максвелл предлагал на пробу новую игрушку, или снадобье, или совершенно потрясающую смазку.

Он доводил ее до такого оргазма, что спина выгибалась дугой, отнимались ноги, а Макс все время поддразнивал, приговаривая:

– Мы почти закончили. Осталось внести небольшую корректировку.

Или:

– Нельзя выбиваться из сетевого графика.

Он погружал в нее руку до запястья со словами:

– Поищем‑ка твой пудендальный нейроплексус. Кажется, он где‑то здесь.

Случалось, он терялся; тогда на помощь ему, точно путеводитель, приходил анатомический атлас, лежавший тут же на кровати. Будучи левшой, Максвелл запускал пальцы левой руки во влагалище, словно фиксировал геолокационную точку на карте. «Вы сейчас здесь». Свободная рука разглаживала замятые уголки страниц атласа, указательный палец скользил по неведомому маршруту, и все это сопровождалось тихим бормотанием:

– «Ответвления nervi pelvici splanchnici расположены рядом с nervi erigentes…» – Добравшись до нужной точки, Максвелл принимался ворочать пальцами глубоко внутри Пенни и наконец торжествующе провозглашал: – Ты сама‑то в курсе, что твое копчиковое сплетение смещено на два сантиметра к антериальной плоскости? – А пошарив еще немного, добавлял: – Не волнуйся, это в пределах вариативной нормы.

Он регулярно извлекал из нее очередной испытываемый инструмент наслаждения и, положив на край тумбочки, сгибал его металлический или пластмассовый корпус в нужной степени. Иногда для этого приходилось брать пассатижи, а то и струбцинки, что хранились в верхнем ящике. Хуже всего, когда Максвелл принимался колотить неподатливым устройством по тумбочке, не жалея лакировку, пока не добивался желаемого изгиба.

В такие моменты происходящее в спальне напоминало Пенни старые фото лаборатории Эдисона. Или мастерской Форда. Сама же Пенни чувствовала себя не подругой, а скорее ассистенткой. Вроде Ватсона или Игоря. Не говоря уже про собаку Павлова. Когда, вопреки ее мрачному настрою и растущей брезгливости, Макс дарил ей новые всплески наслаждения, она отчасти ждала, что он вот‑вот воскликнет: «Эврика!»

К задаче он подходил с серьезностью нейрохирурга или швейцарского часовщика. Частенько по его приказу дворецкий или мажордом прикатывали прямиком к постели столик со стерильными инструментами, чтобы Макс мог вообще не отрываться от процесса.

– Штангель! – рявкал он, и слуга молниеносно вкладывал в протянутую руку затребованное.

– Промокни лоб! – следовало очередное распоряжение, и лакей спешил обтереть бумажной салфеткой чело Максвелла.

Случалось, он ковырялся у нее между ног с фонариком в зубах и ювелирной лупой в глазу.

– Мой выбор пал на тебя, потому что ты никогда не испытывала оргазма, – втолковывал он. – Меня не проведешь. Ты – Спящая красавица, которую некому разбудить. Это так типично для женщин, которым я пытаюсь помочь.

 

– «Веками женщины получали лишь малую толику удовольствия, отмеренного им природой, – зачитывал Максвелл распечатку. Пресс‑релиз. – Я разделяю мнение многих профессиональных медиков, что основная масса психосоматических хронических заболеваний у слабого пола вызвана постоянным стрессом, избавиться от которого довольно просто при наличии правильного инструментария…»

Даже для неискушенного уха Пенни речь звучала набором эвфемизмов. По словам Максвелла, иначе нельзя. Ведь продавали секс. И не просто секс, а интимные приспособления, гарантирующие женщине качественное наслаждение, какое не в состоянии дать ни один мужчина. Кто‑то сочтет пресс‑релиз набором профессиональных жаргонизмов наподобие старомодной рекламы вагинального спрея. А кто‑то, в частности мужчины, зацикленные на собственных ненасытных пристрастиях, увидят в нем смертный приговор.

Они сидели в постели, откуда последнее время не вылезали. Теперь Пенни набрасывала разве что халатик, да и то чтобы не торчать голой перед мажордомом, доставлявшим изысканные яства.

– «Поэтому мы с гордостью представляем серию средств личной гигиены «До самых кончиков», – продолжал Макс.

К. Линус Максвелл собирался расширить свою и без того могучую корпорацию, генеральным штурмом взяв сферу пустующих вагин. Радуга гелей и смазок на его тумбочке. Спринцевание волшебным розовым шампанским. Лосьоны для корректировки коэффициента трения скольжения. Всем этим он готовился осчастливить одиноких потребительниц.

Упаковка будет розовой, но не пошлой. Вся линейка продукции появится на прилавках под метабрендом «До самых кончиков». Выбивая пальцами чечетку на смартфоне, Максвелл продемонстрировал Пенни прототип рекламного слогана: на розоватом фоне белые с завитушками буквы «До самых кончиков», а снизу пояснительный довесок: «Больше, чем любовь». Спринцующий раствор, к примеру, на самом деле будет продаваться в порошкообразном виде для самостоятельного смешивания с водой или шампанским. И это лишь первое из потрясающе инновативных средств ухода за собой. Скоро любая женщина сможет насладиться сногсшибательным оргазмом по скромной цене.

Все те знания и эротические навыки, которым Максвелл почерпнул у физиологов, тантрических гуру и куртизанок – короче, все сексуальные секреты от древнего мира до наших дней, – с его подачи станут доступны каждой нашей современнице. От Омахи до Осло пойдут они кататься по космически‑оргазмическим американским горкам, на которых Пенни сама лишь недавно проехалась. Разум цепенел при виде открывавшихся перспектив, способных перевернуть мир. Наглядное подтверждение? Бывшие возлюбленные Макса. Уж они‑то доказали: обеспечьте женщину сексуальным удовлетворением, и она расцветет, запросто избавится от лишнего веса, даст пинка наркотикам. До полнейшей самореализации прекрасной половине человечества оставались какие‑то недели.

И действительно, за последние дни, проведенные в уединенной обстановке парижского пентхауса, Пенни скинула восемь фунтов. Спала как младенец. В жизни не испытывала такой безмятежности и внутренней гармонии.

Втайне она даже гордилась своим вкладом в проект. Макс продолжал колдовать над рецептами. Шлифовал грани и обдирал заусенцы. В недалеком будущем девушки, подобные ей – простушки с заурядным телом и лицом, – получат наслаждение, ныне доступное лишь звездам экрана.

– А почему «До самых кончиков»? – спросила Пенни, разглядывая снимки с прототипами секс‑игрушек, смазок и ночных сорочек.

Максвелл пожал плечами.

– Маркетологи говорят, самый идеальный вариант. Плюс переводится на все языки.

Молодухи и старухи. Пышки и коротышки. Миллиарды особей женского пола научатся любить свое тело в его нынешнем виде. К ним придет благословение «До самых кончиков». Если массовая продукция хотя бы вполовину не будет уступать прототипам, чье действие Пенни испытала на себе, К. Линус Максвелл не замедлит удвоить и без того колоссальное состояние.

– Тебе что, недостаточно денег? – поддразнила она.

И снова его губы посетила печальная улыбка.

– Дело не в деньгах. Я делаю это не ради выгоды.

А ради покойной матери, догадалась Пенни. Разве не мечтает каждый мальчишка одним махом облагодетельствовать измученную родительницу? Мать Максвелла работала на износ, чтобы обеспечить ему достойное будущее, и умерла, не успев вкусить плодов сыновней благодарности. Настораживало, правда, что почтить ее память он собирался, обрушив на женщин всего мира лавину высококачественного секса… Однако от этого его мотивы не становились менее благородными или трогательными.

Внезапно Пенни осенило. Конечно, ее это не касается…

– Ты еще скучаешь по ней? По маме?

Он отмолчался, уйдя в чтение пресс‑релиза.

Влекомая секундным порывом, она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– За что? – осведомился он.

– За то, что ты такой замечательный сын.

Пожалуйста, опять – бледная робкая улыбка маленького сироты.

 

– Ничего общего со шпанской мушкой, – уперся он. – И близко нет.

Разговор состоялся во время одного из их редких появлений на публике. Они ужинали в шикарном ресторане бульвара Сен‑Жермен в шестом округе Парижа. Как всегда, их столик был центром всеобщего внимания.

Максвелл пояснил, что знаменитый афродизиак, известный под названием «шпанская мушка», вырабатывался из изумрудно‑зеленых жуков‑нарывников Lytta vesicatoria. Мертвых насекомых сушили и перемалывали в порошок, чтобы потом добавлять в питье. Отведав чудодейственного напитка, женщины якобы начинали молить о сексе. Однако такой коктейль вел к серьезному воспалению мочевыводящих путей, и на самом деле эффект был как от обработки детородного местечка крапивой.

– Это, – заключил Макс, катая между пальцами розовую капсулу, – совершенно иное.

Очередную новинку он достал из кармана пару секунд назад. Подобно прочим аксессуарам, розовая пилюля была из брендовой линейки «До самых кончиков». Размером с яйцо малиновки, она смахивала на леденец – хоть сейчас в пасхальную корзинку, – а цветом напоминала жвачку.

Пенни с любопытством взяла шарик в руку.

– Мне это глотать?

Макс лишь усмехнулся такой наивности.

– Нет, дорогая, это вагинальный суппозиторий, разработанный специально для стимуляции женского либидо. – Он немного помолчал, наблюдая, как Пенни вертит пилюлю между пальцами, и продолжил: – Обрати внимание на липковатую текстуру поверхности. Оболочка изготовлена из кремнийорганического полимера, пропитанного щадящим стимулятором растительного происхождения. При проникновении пениса во влагалище удовольствие будет обоюдным.

Пенни сжала шарик. Действительно, упругий. И на удивление тяжелый. Лукаво улыбнувшись, она промокнула уголки рта салфеткой и окликнула проходящего официанта:

– Экскюзэ муа, а где у вас тойлэт?

На обратном пути она приметила своего заклятого врага: Алуэтту. Та пристроилась на банкетке за угловым столиком, чтобы не привлекать к себе внимания. Выглядела она совсем не как раньше: осунулась, похудела, глаза ввалились.

Неделя постельных экспериментов странным образом разнежила Пенни, заполнила тихой уверенностью в себе. Она дерзкой походкой направилась к сопернице. Розовая бусина уже творила в ее лоне чудеса, задуманные предприимчивым Максвеллом. Пенни взглянула на изможденную кинодиву.

– Здравствуй, Алуэтта. Отлично выглядишь.

– Глупости, – парировала та. – Краше в гроб кладут. А все из‑за Макса.

– Ты что, следишь за мной? – прищурилась Пенни.

Алуэтта со вздохом запустила руку в пышную гриву. Цепляясь за пальцы, волосы чуть ли не прядями полезли вон. От Пенни не ускользнуло, что выческами уже засыпан и столик, и банкетка.

– Я хотела спасти тебя, мышка, – начала актриса. – Но вижу, что опоздала. Ты дала себя оприходовать как самая последняя, тупая шлюха. – (Пенни поморщилась на некультурное словечко). – Пренебрегла моим советом и позволила Максу себя охмурить. – Алуэтта смотрела на нее с откровенной жалостью и беззлобно заключила: – Раньше ты была личность. Да только с легкостью предала свои мечты и стала голодной conasse[2].

Пенни развернулась, но француженка не дала ей уйти.

– Как тебе черная бусинка, кстати?

– Что за бусинка? – насторожилась Пенни.

Ее собеседница только усмехнулась.

– А! Значит, жди сюрприза.

Макс не поспешил подняться навстречу, чтобы усадить за столик. Вместо этого знаком подозвал ближе и столь же молча потребовал вытянуть руку. Взял ее ладонь, поцеловал и что‑то туда вложил. Разжав пальцы, Пенни увидела пресловутую черную бусину. По форме и размеру она ничем не отличалась от первой, разница была лишь в цвете.

– Розовая для влагалища, – объявил Макс, – а черная – для твоего симпатичного ануса. Простота – залог успеха. Вся линейка «До самых кончиков» будет следовать этой же схеме цветовой маркировки.

Пенни послушно побрела в туалет.

Объединившись, бусины мгновенно принялись за дело. По возвращении Максвелл усадил ее за столик, а сам устроился напротив. Парочка углубилась в меню.

Поначалу в паху у Пенни разгорелся сладкий пожар. Его сменили щекотливые спазмы, будто заворочалось нечто голодное, обгладывающее ее изнутри восхитительно мягкими зубами.

Невольный стон привлек внимание соседей. Обернулись, насторожились женские лица под высокими шиньонами. Пенни прижала салфетку ко рту, делая вид, что закашлялась. Пусть лучше думают, что у нее туберкулез, чем приступ множественного оргазма.

– Не переживай, – успокоил Максвелл, – твой организм не пострадает. Силиконовое покрытие – материал весьма мягкий.

Внутри Пенни происходила загадочная возня.

– В каждый шарик вживлено по магниту, – объяснил Максвелл. – Вот почему я не мог дать их тебе одновременно: притяжение слишком велико. – Он взял ручку и явно приготовился записывать. – Древнее перуанское племя чичлачи называло их «брачные камушки»: обретя друг друга, они слипаются так, что едва растащишь.

Со слов Макса следовало, что черная бусина должна была упереться в переднюю стенку ее прямой кишки. Розовая занимает позицию напротив, утыкаясь в заднюю стенку влагалища. Даже покрытые силиконом и помещенные в разные отверстия, камни нашли друг друга, и теперь на разделяющую две полости мембрану со всем хитросплетением нервных окончаний активно воздействовали оба мощных магнита, давя и разминая самые чувствительные точки.

Наслаждаясь ее реакцией, злорадствующий гений махнул официанту.

– Шарики разделяет лишь твоя перинеальная губка, та самая, особо чувствительная. Ты беззащитна против такой атаки: она идет на всю эрогенную нейросистему разом.

Чтобы не застонать, Пенни прикусила тщательно наманикюренный ноготь. Соски возбудились настолько, что грудь бродящей квашней полезла из пуш‑апа.

– Ты совсем молода, – наставительно заметил Максвелл, наблюдая за ее реакцией, – и если еще не способна совладать со всем потенциалом женского тела, я не буду ставить это тебе в вину.

Он нарочно дразнил ее, подначивал изнывать у всех на глазах. Пока элегантные пары по соседству чинно ужинали и болтали, Пенни захлестывали оргазмические волны эротоэнергии.

К столику шагнул официант:

– Мадам желает сделать заказ?

В ее тазу сталкивались и терлись друг о друга планеты. Морские пучины вздымались девятыми валами, подтачивая рассудок. Тщетно она сжимала ноги, силясь удержать рвущийся наружу поток.

– Мадам желает стейк потолще, – насмешливо сообщил Макс официанту и, повернувшись к Пенни, добавил: – Может быть, и для сочного языка найдется место?

Содрогаясь в экстазе, Пенни почувствовала, как мысок его ботинка скользнул по ее ноге вверх – от лодыжки к коленям – и вскоре уперся в промежность. Невольно вспомнилась их первая встреча: как она, распластавшись на ковре, поймала свое растрепанное отражение в полированной глади мужской туфли ручной работы. Слова застряли в горле. Трясущимися руками Пенни принялась разглаживать подол и обнаружила мокрое пятно. Промокла и салфетка. Забыв про официанта, она сбросила ногу Макса, кое‑как поднялась и, хватаясь за спинки стульев к вящему неудовольствию их состоятельных владельцев, заковыляла обратно в туалет. От бесконечных оргазмов дрожали колени. Почти у самой двери ноги все же подломились, и Пенни упала. Встать не было сил. Последние метры до отделанного кафелем убежища пришлось ползти на карачках. Укрывшись в кабинке, она задрала мокрую юбку и сунула в себя два пальца. Вскоре ей удалось нащупать розовый шарик, но тот никак не давался в руки. Слишком скользким оказался силикон.

Выгнувшись дугой, Пенни запустила те же пальцы в анус, пытаясь добраться до черной бусины. Тщетно!

Внезапно за спиной послышалось:

– Зря стараешься, все равно не вытащишь.

Голос принадлежал Алуэтте. Кинодива шагнула в кабинку, без тени смущения созерцая эротическую дилемму Пении.

– Год назад я так же корчилась в этом самом туалете. От помешательства меня спас младший официант. Отважный юноша. Высосал черную бусину, как змеиный яд, прямо из моего derriиre[3].

Выставив обнаженный лобок, Пенни еле слышно взмолилась:

– Помоги…

Алуэтта обозрела гладко выбритую промежность и присвистнула.

– Так вот, значит, что он в тебе нашел. Такой прекрасной киски я еще не видела. – Она облизнулась. – Славненькая.

От выделений накапала лужица на полу.

– Расслабляйся, – посоветовала Алуэтта. – Сбросить камень любви с трона можно лишь мощной струей женского сока!

Преклонив колени на кафельный пол, она обхватила Пенни за бедра и припала кинозвездным ртом к сочащейся молодой вагине. Пенни заерзала, вжимаясь в подставленное восхитительное лицо, словно плотнее усаживалась в седле. Почувствовала, как пальцы Алуэтты исследуют задний проход.

Постепенно стимуляция пошла на убыль. Наконец Алуэтта оторвалась от своего занятия и выплюнула в унитаз розовый шарик. Лишившись второй половинки, черная бусина выскользнула, и актриса, выставив ее напоказ перед Пенни, отправила вслед за первой. Оба магнита сомкнулись с пугающим плеском, и Алуэтта нажала на смыв.

– Не благодари меня, мышка, – промолвила она, бросая оценивающий взгляд на понесенный соперницей ущерб. – Настанет день, когда ты пожалеешь, что я не дала тебе умереть от наслаждения. – Повернувшись к зеркалу, она принялась подправлять смазанную линию губной помады. – Теперь слишком поздно. Скоро и ты станешь как мы все. Его рабыней.

 

В перерывах между светскими раутами с изысканным угощением и шикарной публикой шофер возил их из парижского пентхауса Макса в его же личное шато и обратно. Бродя по гулким залам загородного дома, что располагался в долине Луары, Пенни знакомилась с бесценным антиквариатом, в свое время принадлежавшим множеству знаменитостей. Между славой и одиночеством так много общего… Пенни гуляла по дворцовому саду под пристальным взором пулеметчиков на крыше, а камеры наблюдения фиксировали каждый ее шаг.

Пенни до крови изгрызла костяшки пальцев, пытаясь приглушить собственный блаженный визг. По идее, если так злоупотреблять сексом на протяжении нескольких месяцев, запасов удовольствия должно хватить до конца дней. Временами ее посещали серьезные мысли – о голоде в Судане, например, – но стоило Максу ввести в нее очередной потрясающий продукт, как в голове воцарялась пустота. Эйфория стирала все. Не оставалось сил думать о застопорившейся карьере или зловещем будущем, что ждало ее дряхлеющих родителей в Небраске. Или о глобальном потеплении. Она была полностью погружена в свое тело, а время сузилось до сладостного здесь и сейчас. Прошлое и будущее исчезали; Макс уверенно держал ее в тисках настоящего. От его прикосновений рушился мир. Казалось, на свете нет ничего, кроме Парижа, постели и пульсирующего клитора.

Пенни получала все, что считалось нужным для счастья – наряды от «Гуччи», умопомрачительный секс, славу, – однако с каждым днем чувствовала себя все более несчастной. Вдобавок все без исключения ждали от нее вечной восторженности; никто и слышать не желал о невзгодах разочарованной Золушки, ведь в сказках полагается жить долго и счастливо.

Она чуть ли не подгоняла дни. Осталось только восемьдесят семь.

Умом Пенни понимала, что в ее возрасте можно и нужно отрываться по полной. Эх, напиться бы на искрометной вечеринке, которую Моник наверняка устраивает в эту секунду… Сойдет даже попойка в духе «Сигма хи», с пивными канистрами и студентами‑мажорами, нарочно пугающими первокурсниц своей вечной эрекцией.

Оставаясь с ней наедине – что в пентхаусе, что в шато, – Макс не шел на разговоры; ему бы лишь испытывать новые тантрические штучки‑дрючки. Пенни списывала такое поведение на стресс. До запуска «кончиков» оставался лишь месяц, а ведь все должно быть без сучка и задоринки. И тем не менее она старалась поднять ему настроение. Рассказывала анекдоты. Нахваливала его машины, прическу, манеру одеваться, однако Макс пропускал лесть мимо ушей.

Радости не приносил даже пресловутый парижский шопинг. По бутикам она гуляла которую неделю подряд. Лучшие дизайнеры соперничали за право ее нарядить. Что ни напялишь, все хором восторгаются, мол, до чего шикарно она выглядит. Даже откаты предлагали, если их лейбл засветится на особо значимом мероприятии. Короче, сплошное лицемерие и фальшь. Пенни понимала, что в дорогих тряпках смотрится глупо и что им нужна лишь реклама. А у нее шея толстовата и коротковата. Грудь чересчур маленькая. И даже несимметричная. Бедра чересчур широкие. Зеркала‑то в ателье не лгут.

Пока она не стала знаменитой, в Нью‑Йорке ее фигуру открыто критиковали все, кому не лень. По крайней мере не врали.

Ее красота ограничивалась интимной зоной. Не пойдешь же к Лакруа просить пошить наряд, который подчеркнет столь пикантное достоинство?

Всякий раз, отправляясь по магазинам, Пенни искала, чем бы порадовать Макса: миссия, не выполнимая по определению. Что можно подарить человеку, который имеет все? И всех. Похоже, единственное, что его радовало, – это видеть, как новая примочка или формула поднимает децибелы ее экстаза. Чем лучше ей, тем приятнее ему. Придя к такому выводу, Пенни твердо решила сделать Максвеллу единственно возможный подарок.

Как‑то вечером, когда очередная тестируемая штуковина – на сей раз вагинальный расширитель в виде шишака, чьим прототипом была некая хренатень доколумбовой эпохи, – вдруг не сработала, Пении ухватилась за подвернувшийся шанс. Нет, было хорошо, но не более. Пенни даже испугалась, что перегорела. Или у нее хиреют эрогенные центры. Заметив, что Максвелл разочарован, она устроила целый спектакль. Каталась по кровати, хлопая руками, как тюлень – ластами. Заходилась собачьим лаем и кукарекала.

В самый разгар ее преисполненной благими намерениями симуляции Максвелл сказал:

– Хватит.

Он смотрел на нее, поигрывая желваками. Дернул за шелковистый шнурок, привязанный к тестируемой штуковине, и та охотно выскочила наружу. Надувшись, как ребенок, Максвелл смотал шнур, приговаривая:

– Даже не пытайся меня обмануть. Ученый – это в первую очередь дотошный наблюдатель. Твой пульс не превышал ста пяти ударов в минуту, давление тоже не изменилось.

Он с досадой отправил бесполезную игрушку на тумбочку.

– Я ценю в тебе в первую очередь искренность и естественную реакцию. – Он нажал кнопку вызова дворецкого. – Ладно, проехали. Весь вечер коту под хвост…

Нашарив пульт, Максвелл включил телевизор. Просторную спальню вмиг наполнила пальба и визг шин. Не отрывая взгляда от экрана, он сказал:

– Не смей больше притворяться. – И добавил, все так же уставясь в одну точку: – Захоти я «левых» результатов, обратился бы к гулящим девкам.

 

Той ночью Пенни проснулась от шума. Вроде чей‑то голос?.. Затаив дыхание, она вслушивалась в безмолвие спальни. Потоки воздуха из кондиционера колыхали оконные занавески. Максвелл сопел рядом, растянувшись на шелковых простынях. Будильник на тумбочке показывал восемнадцать минут четвертого. Не успела Пенни вернуться в объятия Морфея, как вновь донесся тот же звук: мужской голос, невнятный.

Макс разговаривал во сне. В бормотании, больше похожем на мучительные стоны, затесалось что‑то вроде «хихи». А может, это были два слова? Так сразу и не скажешь… Приподнявшись на локте, Пенни наклонилась ближе. Он забормотал вновь:

– Фифи.

Она наклонилась еще ближе. Пожалуй, даже слишком. Словно датчик сработал: хриплым с испуга голосом Макс крикнул:

– Фиби!

Пенни так и обмерла: до того неприкрытой была чужая боль. В голове колоколом загудело чужое имя. Фиби. Затем снова воцарилась тишина.

Похоже, тихий омут в душе К. Линуса Максвелла был глубоким. В бледной худощавой груди ученого билось живое сердце. Ах, тоскливо подумала Пенни, если б только он поделился своими тайнами, их отношения смогли бы выйти за рамки фантастического секса, превратились бы в истинные чувства.

Пенни несказанно поражало его буквоедство. Максвелл производил впечатление инфантильного, к тому же зацикленного на науке создания; действительно «ботаник» какой‑то… Бесстрастный тиран, тщательно скрывающий свои искренние привязанности и эмоции. У него и кожа‑то была совсем без запаха и холодной на ощупь, как у робота в научно‑фантастическом фильме. Зато когда он брал в руки свои стимуляторы…

Все равно что внимать гениальному тенору в парижской опере или ужинать на пленэре чем‑то восхитительно итальянским. Пусть Макс ее не любил; стоило ему коснуться ее желез, и Пенни забывала обо всем. Несмотря на его равнодушие и холодность, она начинала испытывать чуть ли не влюбленность, пусть мимолетную. Когда инструментарий «До самых кончиков» принимался ворошить в ней страсть, Пенни смотрела в безучастные голубые глаза и ничего не желала на свете, кроме Макса. Он словно околдовал ее.

 

Ей хотелось верить, что занятия любовью – это нечто большее, нежели стимуляция нервных окончаний, пока какие‑то там гормоноферомоны не прыснут в лимбическую систему. Настоящая любовь – и это она знала – куда долговечнее и душевнее. Такая любовь поддерживает и питает человека. А «любовь», которую возбуждал Максвелл, сходила на нет вместе с оргазмом. Несмотря на восхитительное воздействие, продукция «До самых кончиков» генерировала лишь мощный суррогат.

Самым темным страхом Пенни было подозрение, что широкие женские массы не уловят разницы.

 

[1] 36,9 и 36,4 градуса Цельсия.

 

[2] Дура (фр.).

 

[3] Зад (фр.).

 

Чак Паланик «До самых кончиков». Глава третья.

8U_kTU2qKhA

Закон подлости не заставил себя ждать. Такси безнадежно застряло в пробке, да еще в туннеле, где не ловил мобильник. Вот так всегда. Водитель бурно извинялся, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. Сказал, что она шикарно выглядит.

Обычный комплимент из вежливости. Да за такие деньги грех плохо выглядеть! К величайшей досаде продавщицы, платье уселось на юном теле как влитое. Новенькие лодочки от «Прада», купленные под занавес – гулять так гулять! – смотрелись просто изумительно. Впрочем, Пенни хватало ума осознавать, что ослепительной красотки из нее не получится.

Хотя бы мухи над головой не роятся, и то спасибо. И вообще, все лучше, чем жить на Среднем Западе.

Небраска и Пенни не сочетались. Ни в какую. Что в юности в Омахе, что в детстве в Шиппи, она вечно чувствовала себя белой вороной. Начать хотя бы с того, что она никак на походила на своих крепко сбитых косолапых родителей, классических представителей ирландской диаспоры, все в веснушках, рыжие‑прерыжие. А вот Пенни от природы досталась кожа цвета «персик со сливками». И светлая, как кора березы. Переезд в Нью‑Йорк, родители тоже, разумеется, не одобрили.

Несколькими минутами ранее, усаживаясь в такси, Пенни позвонила в Омаху сообщить грандиозную новость и, услышав в трубке голос матери, спросила:

– Мам, ты сидишь?

– Артур! Скорее, дочь звонит! – крикнула та в сторону.

– У меня потрясающие новости, – зачастила Пенни, косясь на водителя в надежде, что тот подслушивает.

– У нас тоже! – воскликнула мать.

Раздался щелчок, и к разговору подключился отец.

– Твоя маменька вырастила помидор – ну вылитый Дэнни Томас!

– Обязательно пришлю тебе фото, – пообещала мать. – Такое надо видеть!

– Так что у тебя стряслось, сладкая? – спохватился отец.

Пенни выдержала паузу для пущего эффекта и заговорила нарочито громко, в расчете на таксиста:

– У меня свидание с К. Линусом Максвеллом.

Родители отреагировали не сразу.

Чтобы сэкономить на счетах за свет, отец пил кофе прямо в туалете. Мать лелеяла мечту о водяном матрасе. На день рождения предки регулярно посылали ей Библию с вложенной двадцатидолларовой купюрой. Вот вся их суть в двух словах.

– Вы вообще в курсе, кто такой К. Линус Максвелл? – напомнила о себе Пенни.

– Конечно, милая, – ровным голосом откликнулась мать. – Не в деревне живем.

А Пенни ждала их восторженных возгласов. Недоверчивого аханья. Да чего угодно!

В итоге отец заметил:

– Пенпенчик, мы любим тебя такой, какая ты есть. Брось выдумывать всякие глупости, чтобы нас впечатлить.

Ее назвали лгуньей.

В этот‑то момент таксист и заехал под реку. Связь оборвалась. Квартирные соседки тоже ей не поверили, зато суетились вокруг, накладывая тени и подводку, как самые настоящие подружки невесты. Завтра всем им придется поверить. Да она бы не стала заморачиваться по поводу внешности, не полезла бы из кожи вон ради лишь Максвелла. Сегодня ее узрит весь мир. Она войдет в ресторан никем, а к десерту станет знаменитостью. Завтра даже кумир Пенни, президент Хайнд, узнает о ее существовании.

По соседству от такси, в той же пробке, торчал черный седан с двумя мужчинами, смахивающими на телохранителей Алуэтты д’Амбрози: оба в дорогих темно‑синих костюмах и зеркальных солнечных очках. На суровых угловатых лицах ни тени эмоций. Ни один не повернул головы в сторону Пенни, хотя она по опыту прекрасно знала, что и тот и другой глаз с нее не сводят.

 

Незнакомцы преследовали Пенни с раннего детства. Нарочито медленно ехали следом или парковались напротив школы и пялились. Иногда тащились пешком, держась на почтительном расстоянии. Как правило, по двое, порой по трое – в одинаковых темных костюмах и зеркальных солнечных очках. Волосы коротко стриженные, тщательно причесанные. Остроносые ботинки ярко блестят, даже когда преследователи, подобно двуногим гончим, брели за ней по мокрым от дождя футбольным полям или песчаным пляжам озера Манава.

Зимним полднем, когда редели сумерки, таинственный эскорт тенью следовал за Пенни по опустевшим фермерским угодьям, петляя среди высохших, потрепанных ветром стеблей кукурузы по дороге из школы домой. Порой один из соглядатаев оттягивал лацкан и бормотал пару слов в пришпиленный микрофон. Другой делал знак вертолету, который также отслеживал каждый ее шаг. Иногда высоко в небе над ней кралась махина дирижабля. И так изо дня в день.

Сколько Пенни себя помнила, загадочные спутники тайно сопровождали ее по жизни. Причем всегда на периферии зрения. Вечно на заднем плане. Сто к одному, что сегодня они явятся в «Ше ромен».

Страха таинственные незнакомцы не внушали; напротив, с ними она чувствовала себя под надежной защитой. Впервые заметив слежку, Пенни решила, что за ней по пятам ходят агенты национальной безопасности, положенные всякому уважающему себя американцу. Все больше проникаясь симпатией к своим сторожам, она воспринимала их не иначе как ангелов‑хранителей. И звание это они оправдали не единожды.

Как‑то раз угрюмым зимним вечером она возвращалась домой по полю гниющего силоса. Вечернее небо своим цветом напоминало синяк. Ледяной воздух зловеще пропитался смрадом. И тут откуда ни возьмись обрушился убийственный смерч, выдавливая грязную пену из почвы и валя молочную скотину направо и налево. Мимо со свистом проносился острый как бритва сельскохозяйственный инвентарь. Градины размером с кулак колотили по юной голове.

Пенни уже решила, что ей конец, как вдруг неведомая сила повалила ее в канаву, а сверху навалилась мягкая, но неумолимая тяжесть. Мощи торнадо хватило лишь на пару секунд. Мягкая тяжесть приподнялась, и Пенни вмиг узнала одного из хранителей. Незнакомец в замаранном грязью костюме деликатно отстранился и зашагал прочь, не дожидаясь благодарности. Словом, проявил себя не пассивным наблюдателем, а настоящим героем. В тот вечер он спас ей жизнь.

Много лет спустя, когда Пенни поступила в колледж, накачанный пивом старшекурсник из «Дзета дельты» затащил ее в грязный подвал. Случилось это на пике празднования Клятвенной недели [1]. Возможно, Пенни пообещала ухажеру лишнего, а когда пошла на попятную, тот в порыве злости распластал ее на полу, прижимая упирающееся тело коленками. Нарядное выходное платье лопнуло под беспощадным натиском мускулистых рук. Справившись с «молнией» на штанах, насильник извлек свой багровый инструмент. Однако даже в такой безвыходной ситуации Пенни повезло.

Хвала небу за агентов национальной безопасности, подумала Пенни, заметив, как от стены отделился незнакомец в серой фланели. Он мастерски вмазал нападавшему под дых и, пока несостоявшийся насильник ловил ртом воздух, Пенни успела удрать.

После переезда ангелы‑хранители опять‑таки ее не покидали. Неоновые огни Большого Яблока отражались в зеркальных очках, а их обладатели по‑прежнему наблюдали за ней издалека. В том числе в «Бонвит Теллер». И в «Би‑Би‑Би»‑конторе, не снимая фирменных очков даже в помещении. По мнению Пенни, они охраняли ее, как наверняка охраняли всех без исключения добропорядочных американцев. Ежеминутно.

 

Пока она была занята своими мыслями, пробка рассосалась. Такси подрулило к парадному входу «Ше ромен». Подскочил швейцар, распахнул дверцу. Пенни расплатилась и перевела дух. Мобильник показывал четверть девятого. Опоздала‑таки.

Вот и последние секунды, чтобы проверить, все ли в порядке. Главное, мух нет.

Судя по репортажам «Нэшнл инкуайрер», Дженнифер Лопес и Сальма Хайек не появлялись на красной дорожке без эскорта. Но у Пенни Харриган не было выбора. Мистера Вклинуса тоже не видно. Штат фотографов, дежуривший за плюшевым канатом, не удостоил ее взглядом. Никто не спешил заполучить ее снимок, не комментировал в микрофон, как шикарно она выглядит, не расспрашивал про платье. Подъехала новая машина. Швейцар снова бросился открывать дверцу, и Пенни не осталось ничего другого, как гордо шагнуть под золоченые своды ресторана.

В вестибюле она тщетно пыталась привлечь внимание метрдотеля. Ее просто не замечали. Рядом вальяжно фланировали элегантные гости в ожидании такси и свободных столиков. В общем гомоне смеха и разговоров Пенни потерялась окончательно. Ее платье едва дотягивало до здешних стандартов. На бижутерию откровенно косились. Вновь потянуло развернуться и убежать, как от той чванливой дамочки в «Бонвит Теллер». Может, и правда податься домой? Там проложим алую роскошь папиросной бумагой, а утром вместе с фирменным чехлом вернем в магазин. И смиримся, что мужчины разряда Максвелла не встречаются с девушками вроде нее.

Да и можно бы, не болтай она про свидание направо и налево. Теперь начнется: родители, соседки… Даже тот таксист сочтет ее лгуньей. А этого допустить нельзя. Ну хоть бы один светский хроникер ее заметил, хоть бы разочек щелкнул фотозатвор папарацци – и правда восторжествует! Гонимая этой мыслью, Пенни решительно направилась ко входу в банкетный зал. Вниз вела устланная ковром лестница, и всякий вновь прибывший неизбежно оказывался под перекрестными взглядами многочисленной публики.

Стоя на верхней ступеньке, Пенни ощущала себя на краю высокого обрыва. Вперед манило будущее. Сзади напирали богатые и властные, блокируя путь к отступлению. Кто‑то недвусмысленно громко прочистил глотку. В ресторане яблоку негде упасть, все места заняты. Из бельэтажа выглядывают менее удачливые претенденты на столики. Пенни торчала у всех на виду, будто угодила на сцену.

В середине зала сидел одинокий посетитель. Огни люстры зайчиками скакали в его светлой шевелюре. Мужчина коротал время, делая пометки серебряной ручкой в блокноте.

Чье‑то горячее дыхание защекотало девичье ухо, зашелестели слова:

– Мисс?

Говоривший громко фыркнул.

Весь ресторан не сводил глаз с блондина, но в чисто нью‑йоркской манере: украдкой, поверх раскрытых меню. Ловили его отражение в полированном серебре лопаточек для масла.

Тот же голос за плечом добавил, на сей раз настойчивее:

– Попрошу не загораживать проход. Соблаговолите посторониться.

Похолодев, Пенни молила, чтобы одинокий гость заметил ее. Оценил, какая она красивая.

Очередь за спиной недовольно загудела. Пенни не могла двинуться с места. Придется кому‑то – швейцару, парковщику – брать ее на руки и выносить за дверь, как мешок с картошкой.

Наконец блондин оторвался от блокнота, встретился глазами с Пенни. Народ хором проследил за его взглядом. Мужчина поднялся, и гомон моментально стих. Словно взмыл невидимый занавес, призывая любителей оперы к молчанию.

Не отрывая глаз от гостьи, блондин пересек зал и взошел по лестнице. В двух ступеньках остановился, протянул руку. Ситуация в офисе повторялась с точностью до наоборот: теперь сверху оказалась Пенни.

Пальцы, стиснувшие ее ладонь, были по‑прежнему холодными на ощупь.

Дальнейшее происходило как на развороте «Нэшнл инкуайрер»: К. Линус Максвелл в роли галантного эскорта. Точь‑в‑точь как это было с ее шикарными предшественницами. Помогает сойти в зал. Ведет мимо притихшей публики. Любезно отодвигает стул, усаживает, сам устраивается напротив и захлопывает блокнот.

Лишь тогда гул в зале потихоньку возобновился.

– Спасибо, что почтили меня своим присутствием, – поблагодарил Максвелл. – Выглядите просто потрясающе.

И Пенни впервые поверила, что достойна комплимента.

Затем ее визави подался вперед и стремительно замахнулся, как для пощечины. Пенни невольно зажмурилась, а когда открыла глаза, перед ней, едва не касаясь носа костяшками, висел кулачище.

– Простите, если напугал; по‑моему, она попалась.

Разжав пальцы, Корни Максвелл продемонстрировал раздавленный мушиный трупик.

 

Следующим утром Пенни стояла под дверями «Бонвит Теллер» уже за полчаса до открытия; она не могла позволить себе даже однодневный процент по кредиту за вчерашний наряд. Платье необходимо вернуть хотя бы и ценой опоздания на работу.

В сказках Золушка не бежит спозаранку возвращать обновку с туфельками, заодно поеживаясь от страха, что некий бдительный продавец выявит изъян и откажется принимать товар обратно.

Несмотря на сказочные яства и вина, особым волшебством на ужине не пахло. На них продолжали пялить глаза. Поди попробуй расслабиться и отдохнуть, когда сидишь как в аквариуме. И дело вовсе не в Максвелле: тот был заботлив – временами даже чересчур: слушал с интересом, иногда открывал блокнот и ломкой, паучьей скорописью делал пометки, словно конспектировал. Не романтический ужин, а скорее собеседование в особо неформальной обстановке. О себе кавалер говорил скупо, не добавив ничего, о чем бы уже не писалось в «желтой прессе». Зато Пенни на нервной почве болтала без умолку и, будто страшась пауз, заполняла их рассказами о родителях – Миртл и Артуре, типичных обитателях пригородной жилой застройки. Пустилась в воспоминания о студенческой юности, поведала про своего обожаемого питомца, скотч‑терьера Димпи, и его безвременной кончине в прошлом году.

Максвелл слушал сбивчивый монолог с вежливой улыбкой. Спасибо официантам, чье периодическое появление давало Пенни небольшую передышку.

– С позволения мадам… – официант грациозно повел рукой, затянутой в белую перчатку, – очень рекомендую наши фирменные суси коббсира.

Пенни победно улыбнулась:

– Звучит заманчиво.

Максвелл вопросительно поднял бровь:

– Вы ведь знаете, что это сырые гребешки аоя́ги?

Нет, этого она не знала. Более того, Максвелл, сам того не подозревая, спас ей жизнь. У Пенни была чудовищная аллергия на моллюсков. Один сочный кусочек фирменного блюда – и лежать бы ее раздутому трупу на полу. Видя, что спутница встревожена, Максвелл мгновенно сориентировался, заявив:

– Принесите даме куриную запеканку с брокколи.

Слава богу, хоть кому‑то не наплевать. Изо рта вновь полился бессвязный рассказ.

Она понимала, что выглядит глупо, но остановиться не могла. Впервые на нее обратили внимание, по крайней мере в Нью‑Йорке. Здесь, вдали от дома, родительские чаяния сменились ее личным беспросветным отчаянием. Вечерами Пенни отправлялась блуждать по окрестностям и ходила до тех пор, пока город не засыпал, а ноги не начинали гудеть от усталости. Она бродила по Верхнему Ист‑Сайду, мимо дремавших домов с недремлющими швейцарами, чей взгляд провожал ее из роскошных вестибюлей. Горделивые здания, шикарные апартаменты, предел мечтаний всех и каждого. Можно сказать, Пенни пыталась внушить себе, что вожделеет того же. Потому как на деле все было не так. Она лишь притворялась, что хочет бриллианты от «Картье» и меха с витрин «Блумингдейла».

Ее не прельщали атрибуты успеха. Нет, Пенни жаждала настоящей власти, хотя и сама полагала свои амбиции бредовыми.

Вдобавок ее не интересовало ничего из того, что хотелось прочим женщинам. В них словно бес вселялся, заставляя роем гоняться за мирскими благами. И это тревожило, вынуждало ощущать себя пчелкой‑отщепенкой, которой заказан доступ в некий улей. Если девушка ровно дышит к героям киноэкрана и ароматическим свечкам, с ней, похоже, что‑то не так.

Изо дня в день она наблюдала, как адвокатессы или властные бизнес‑руководительницы яростно терзают мобильники, тявкают приказы в трубку – и все без тени прогрессивных устремлений, эдакой просвещенности. С известных пор их карьера утратила ореол уникальности. Пенни же стремилась выйти за рамки рефлекторных условностей, навязываемых текущей гендерной политикой.

За десертом Пенни Харриган призналась, что сама не знает, чего хочет.

Адвокатура не была пределом ее мечтаний. В подростковом возрасте все – родители, учителя, исповедник – наперебой внушали ей, что человеку необходима цель и план ее достижения. Главное – чему‑то себя посвятить. Карьеру адвоката она выбрала наугад, вытянула вслепую, как фант из шляпы. Если оставить в стороне Хайнд с ее президентством, карьера адвокатессы вдохновляла не больше, чем перспектива щеголять в собольем манто, ведя на поводке двух афганских борзых с бриллиантовыми ошейниками на Верди в Метрополитен‑опера. Нет, положа руку на сердце, призналась Пенни, она не знает, чего хочет, зато ей известно другое: ее ждет некая поистине славная судьба, причем очень скоро.

Максвелл не стал расспрашивать да уточнять, однако слушал внимательно. Вглядывался в нее, будто запоминая. В перерыве между закусками и салатом он снова достал блокнотик, в котором делал пометки перед ее приходом, и открыл его на чистой странице. Снял серебряный колпачок с авторучки и принялся записывать – по всей видимости, ее страхи. Наверняка не скажешь: слишком мелким, почти микроскопическим был почерк. Непрерывная писанина выдавала в Максвелле либо отъявленного хама, либо человека на редкость чуткого и отзывчивого.

Сам факт, что за ней конспектировали, заставлял стесняться, но остановить поток откровений не мог: словно прорвало шлюз. Пенни впервые призналась кому‑то, что жизнь застопорилась. Прожив двадцать пять лет паинькой‑отличницей, она вдруг угодила в чудовищный тупик. Исчерпала свой внутренний потенциал. Пенни все говорила и говорила, хотя понимала, что им с Максвеллом вряд ли суждено встретиться снова. Лучшего исповедника и желать нельзя.

Напряжение наконец спало. Под пристальным взглядом мужчины Пенни расцвела. Похорошела. Осмелев от его внимания, качала головой, чтобы затанцевали сережки. Томно прижимала руку к груди, касаясь кончиками пальцев вьющегося нефритового дракона. Украшения напоминали, как ей повезло с подругами.

Голубые глаза Максвелла неотступно следили за каждым ее жестом. Он улыбался и не перебивал. Не отрывая встречного взгляда, он тем не менее продолжал строчить в блокноте.

Максвелл выглядел чуть ли не влюбленным. И не из‑за минутной вспышки страсти. Любовь с первого взгляда тут тоже ни при чем. Нет, его явно очаровывал звук ее голоса. Он подавался вперед всем корпусом, будто целую жизнь искал только ее и теперь нашел.

Вот какого внимания Пенни хотела от мира. Чтобы повсюду ее знали и любили. О чем и не замедлила объявить. Вопрос лишь, как добиться всенародного признания. Для этого требовался учитель, наставник – словом, тот, кто поможет ей раскрыться.

 

Стоя перед запертой дверью бутика, Пенни специально держала фирменный чехол с платьем повыше, чтобы ненароком не подмести тротуар. Перед глазами одно за другим проплывали все те изысканные блюда, насладиться которыми ей так и не довелось. Уж слишком она боялась посадить пятно. Одно неловкое движение – и потом пять лет будешь расплачиваться за собственную неуклюжесть.

Когда привратник в «Бонвит Теллер» щелкнул замком, Пенни бросилась в знакомый отдел, где стояла та самая продавщица, что обслуживала ее меньше суток назад. Протянув чехол, Пенни собрала волю в кулак и отчеканила:

– Оформите, пожалуйста, возврат.

Продавщица положила вещь на прилавок, расстегнула «молнию» и принялась изучать атласные складки.

– Понимаете, дома примерила, – Пенни досадливо взмахнула рукой, – ну совсем не то.

Продавщица встряхнула и разгладила подол, тщательно осмотрела швы.

– Только примерили и все? – уточнила она.

– Да, – откликнулась Пенни, покрывшись испариной. Вдруг ее изобличит затяжка или следы пота?

– Вы уверены? Может, все‑таки сходили куда‑то на ужин? – без улыбки наседала та.

Ну точно – нашла винное пятно! Или каплю шоколадного мусса. А может, унюхала табачный дым или парфюм. Возможно, всему виной воображение, но Пенни вдруг почудилось, что магазин битком набит людьми, и все – от посетителей до продавцов и последнего охранника – прислушиваются к их разговору.

– Уверена, – не сдавалась Пенни, хотя внутри все помертвело.

– И в «Ше ромен» не надевали?

– Нет, – пискнула девушка.

Продавщица подарила ей суровый взгляд.

– Хотела бы вам кое‑что показать. – Убрав платье обратно в чехол, она порылась под прилавком и достала свежий выпуск «Нью‑Йорк пост». «Ботаник раскручивает Доткомовскую Золушку», гласил заголовок.

По соседству с громадными буквами помещалась цветная фотография: Пенни с Максвеллом за столиком. Напротив друг друга. Локтем к локтю. Тут не отопрешься, платье она надевала.

– Позволю себе заметить, мисс, – проговорила продавщица тоном, не сулящим ничего хорошего, – это совершенно неприемлемо!

Все, попалась! Пенни быстренько подсчитала в уме. С учетом цены и текущего процента по кредиту, за платье удастся расплатиться годам эдак к сорока.

– За такую рекламу, – строго выговаривала продавщица, – «Дольче и Габбана» сами должны вам приплачивать. – Перегнувшись через стойку, она перешла на заговорщицкий шепот: – «Прада». «Фенди». «Гермес». Да они в очередь на вас выстроятся! – Залихватское подмигивание. – Ничего, не волнуйтесь, я все устрою. Свяжусь с кем надо, так что, если планируете и впредь встречаться с мистером Максвеллом, эти бренды вас озолотят.

Гм, заманчиво, но есть нюанс: хоть Максвелл и попросил номер ее телефона, жизненный опыт Пенни списывал это на банальную вежливость. Второе свидание не гарантировано. Никто ничего не обещал. Пенни не стала произносить это вслух, но еще не известно, свидятся ли они вновь.

Оглянувшись по сторонам, девушка отметила, что со всего бутика к ней потянулся народ. Мужчины. Женщины. Кто в униформе, кто в норковых шубках. И все как один со свежим номером «Пост» и сияющей физиономией.

Даже продавщица, еще вчера столь недружелюбная, нынче застенчиво улыбалась. Глазки у нее оживились, заиграли искорками. Она со вздохом прижала руку к груди, словно успокаивала взволнованное сердечко, и промолвила:

– Бога ради, простите за бестактность, но… – зардевшись под толстым слоем косметики, протянула Пенни газету. – Можно автограф для моей дочки?

 

К. Линус Максвелл не позвонил ни на следующий день, ни после. Так прошла неделя.

Вернувшись на работу, Пенни только отмахнулась от восторженных расспросов Моник, а сама тем же вечером отправилась в местный филиал «Чейз Манхэттен», где арендовала банковскую ячейку. Замок отпирался двумя ключами. Банковский клерк вставил свой, повернул и, дождавшись, когда Пенни повторит процедуру, вышел, оставив ее наедине с металлическим ящичком. Опасливо оглядевшись, она вытащила из сумочки крошечный розовый предмет, сунула в ящик и быстро заперла. Вызвала клерка. Теперь ее товарки со сверхразвитым коммунальным менталитетом не позаимствуют диафрагму.

Дома она вернула подругам сережки и кулон. Когда мобильник Пенни реагировал на входящий звонок или эсэмэску, Гуань Ци и Эсперанса выжидающе замирали. Но всякий раз это оказывались родители. Или продавщица из «Бонвит Теллер» уведомляла, что выбила для новой Золушки умопомрачительный наряд от Александра Маккуина и пару шпилек от Стеллы Маккартни.

Стоя в кассу в супермаркете, Пенни старалась смотреть на свое мороженое, а не на орущие заголовки таблоидов, мол, «Золушка получила отставку!». Назавтра в газетах появилась ее фотография: «Отвергнутая Золушка заедает стресс пломбиром!» Чистый сюр. Торчишь тут как дура с мороженым и вдруг видишь себя же вчерашнюю с таким же ведерком. Но самое дикое: если верить свежим снимкам, она и впрямь пополнела! В магазине ее уже знали в лицо, норовили похлопать по плечу, чтобы как‑то утешить. Кассирша отказывалась брать деньги: «За счет заведения, милочка». Стать объектом жалости в Нью‑Йорке – городе, в принципе не знающем жалости… Докатилась, что и говорить.

Спустя несколько дней перестали сходиться штаны – дала о себе знать утешающая, к тому же дармовая еда. И вот почему ее так удивило приглашение Тэда отобедать в «Русском самоваре». Устроившись в уединенной кабинке среди претенциозного антуража, Тэд развлекал ее байками про охоту за девичьими трусиками в Йеле и в деталях изложил свою биографию, явно понимая, до чего сильно проигрывает на фоне ее недавнего ухажера‑миллиардера. Пытался хвастаться спортивными достижениями – дескать, стал капитаном студенческой гребной команды – и даже предъявил доказательство: изумрудную фуфайку с логотипом университета. Зануда, сил нет, но Пенни была ему благодарна. Его трескотня отвлекала от мрачных дум про публичное унижение и разбитые надежды. Если приглядеться, Тэд вполне симпатичный – лучше невзрачного блондинистого Макса, – вдобавок есть шанс, что какой‑нибудь залетный репортер из «Пост» их щелкнет и опубликует снимок под заголовком «Золушка наносит ответный удар!».

К своему вящему изумлению, Пенни вдруг заметила, что держит Тэда за руку. Кадр наплывом: сплетенные пальцы на фоне белоснежной льняной скатерти. Если поначалу ей только хотелось создать видимость романа в расчете на зевак, то теперь… Творилось нечто волшебное. В воздухе поплыли флюиды. Проскочили искры. С треском. Из ладони в ладонь. А не сбегать ли к ячейке, пока банк не закрылся?..

Пенни не была ханжой, блюстительницей нравов, цокающей язычком. Не считала секс до свадьбы греховным… просто не видела особых преимуществ в безразборчивых половых отношениях. Готовя курсовую работу по гендерным исследованиям, она узнала, что оргазм недоступен тридцати процентам женщин, и она, судя по всему, попадает в их число. К счастью, в жизни есть и другие радости. Латиноамериканский джаз, к примеру. Мороженое. Фильмы с Томом Беренджером. Глупо гоняться за недостижимым удовольствием, рискуя заработать герпес, вагинальные бородавки, гепатит, ВИЧ или нежелательную беременность.

Однако пальцы Тэда пахли так приятно. Как же она ошибалась на его счет! Амбициозный молодой адвокат жаждал ее, а не Моник. Об этом говорили его глаза. Может, и на сексе поторопилась поставить крест? Может, все дело в правильном партнере?

– Пенни… – запинаясь, промолвил Тэд.

– Да‑да. – Она нервно сглотнула и, чтобы успокоиться, перевела застенчивый взгляд на хлебную корзинку с сырными хрустиками, а когда снова подняла глаза, повторила: – Да, Тэд?

Он крепче стиснул ей руку. Тэд и его головастик. Под конец их незамысловатого обеда на нее вдруг повеяло тем, чего так не хватало роскошному ужину в «Ше ромен»: страстью знойной и откровенно эротической.

В сумочке проснулся глубоко запрятанный мобильник, выбивая из настроения.

– Пенни, – продолжал Тэд, – я давно хотел сказать…

Навязчивое пиликанье не унималось. Пенни старалась не обращать внимания. Все ее тело напряглось.

Тэд, похоже, наконец набрался храбрости.

– Если ты больше не встречаешься… – Он вытянул губы гузкой и подался ближе. Ну совсем близко. Пенни чувствовала его дыхание, отдающее телятиной а‑ля князь Орлофф.

От поцелуя Пенни увильнула. Проигнорировать этот звонок было невозможно.

– Извини, – сухо бросила она, доставая телефон.

Судя по рингтону, звонил Макс.

 

Это просто несправедливо. Как вы не поймете, пылко внушала Пенни всем и каждому, что К. Линус Максвелл не какой‑нибудь компьютерный ботан, только и умеющий разбираться в Интернете. Он глава транснационального концерна, мирового лидера в сфере сетевых технологий, спутниковых телекоммуникаций и онлайн‑банкинга. Не допускающим возражения тоном рассказывала Моник о максвелловых предприятиях, где занят миллион людей с хвостиком, а клиентов у них в сотни раз больше. Из года в год его благотворительный фонд жертвовал по миллиарду долларов на каждый из глобальных проектов по борьбе с голодом, онкологией и защитой прав женщин. Ситуация с президентством Хайнд лишний раз подтверждала, что Максвелл особенно радел за равенство полов. Он основал ряд школ в Пакистане и Афганистане, чтобы дать тамошним девушкам шанс на светлое будущее. Финансировал политические кампании по всему миру, помогая занимать ведущие посты тем женщинам, кто обладал лидерскими качествами.

Именно самоотверженность и альтруизм отличали Максвелла от прочих денежных мешков, убеждала всех Пенни.

Себе же говорила, что рядом с ним счастлива.

Говорила, да самой себе не верила.

На работе Моник приперла ее к стенке.

– Омаха, ты пользуешься диафрагмой? – тряхнула она головой, отчего забряцали унизанные бусинками дреды. И, не дожидаясь ответа, продолжала: – Если пользуешься, вытаскивай к чертям! Сожги и смой в унитазе! Дай мужику себя обрюхатить!

Пенни промолчала, но на самом деле после месяца встреч они с Максвеллом так и не переспали.

Вдобавок родители повадились звонить ей именно по ночам. Наверное, надеялись застукать с поличным.

– Который час? – сонно бормотала она.

По межгороду доносился требовательный голос матери:

– Ну почему ты его не любишь? Такие богачи на дороге не валяются!

– Хотя бы притворилась, что любишь, – не отставал отец по смежному телефону.

– Мы лично не знакомы с мистером Максвеллом, но уже считаем его частью семьи, – щебетала мать.

Пенни повесила трубку, выдернула телефонный шнур из розетки и откинулась на подушку. В таком деле спешить нельзя. Сколько ее подруг прогулялись к алтарю, а теперь влачат унылое существование с добровольно‑принудительным отправлением супружеского долга. Как при пожизненном сроке, когда свидания со второй половиной можно по пальцам сосчитать. Не важно, в богатстве или в бедности, обоюдная страсть – вот залог счастливой семьи.

Пенни не давала покоя мысль, что все предыдущие романы Максвелла длились почему‑то по сто тридцать шесть дней. Едва ли это совпадение. Именно сто тридцать шесть, ни днем больше, ни днем меньше.

И наконец, Максвелл сам не торопился загнать ее в койку. Неизменно вежливый, галантный, но вечно отстраненный. Пенни даже начала сомневаться, не покривила ли Алуэтта душой, назвав его лучшим любовником. Наверняка у французской красавицы бывали мужчины и получше, по‑настоящему горячие и страстные самцы. А вот Максвелла неутомимо‑напористым не назовешь. На каждом свидании он только и делал, что смотрел, слушал да строчил в блокнотике. На яхтенных вечеринках незнакомые женщины злобно таращились на его спутницу. Костлявые и прямые как скалка супермодели фыркали при виде ее нормальных, человеческих бедер. Недоуменно качали своими муравьиными головками со вздернутыми скулами. Мужчины плотоядно облизывались, решив, надо думать, что Пенни околдовала Максвелла особыми сексуальными талантами. В нескромных взглядах читались сцены разнузданной содомии, перемежаемой контрапунктными аккордами из орального секса. Вот бы народ подивился, узнав, что богатейший человек на свете приглашал ее покататься на лыжах в Берн, на бои быков в Мадрид и ни разу – в постель.

 

[1] Традиция американских вузов: перед зачислением в те или иные студенческие братства или «сестричества» первокурсники проходят обряд инициации, который может занимать от недели до месяца и более. В программу входит, например, устройство благотворительных мероприятий, зубрение «устава» на полуночных посиделках, неукоснительное соблюдение разных обязательств и прочее. Практика далеко не однозначная, коль скоро дает простор ритуальным издевательствам. Названия же этим организациям принято давать греческими буквами – «Сигма хи», «Дзета дельта» и т. д. – согласно девизу, порой тайному. Например, у знаменитой «Фи бета каппа» девиз философиа био кибернетес: «философия – путеводитель по жизни». – Здесь и далее примечания переводчика.

 

Чак Паланик «До самых кончиков»

d-yn9kzrtm
Мы продолжаем публиковать главы из романа Чака Паланика «До самых кончиков»
Публикации на страницах нашего издательства обновляются ежедневно!

Чак Паланик «До самых кончиков». Глава вторая

n1zteyfgesk
Гуань Ци и Эсперанса были идеальными соседками для квартирки студии в Джексон Хайтс. Месяцами ранее, помогая Пенни укладывать чемодан, мать с высоты возраста и прожитых лет настоятельно советовала взять в соседки китаянку и кого нибудь из латиноамериканок.
Пусть предки Пенелопы и впадали порой в расизм, но строго в интересах дочери. В мультикультурном, этнически неоднородном домохозяйстве меньше шансов, что девушки будут пользоваться общей косметичкой. Во первых, косметика нынче дорогая, а если ее всем подряд одалживать, можно запросто заразиться тем же стафилококком. Что ж, здравый совет. Ни герпес, ни клопов никто не отменял. Вот тебе родительская мудрость, соль земли. Мотай, как говорится, на ус.
Однако вопреки самым благим, хотя бы и по деревенски наивным намерениям родичей, юное поликультурное трио быстро сблизилось, и девушки вовсю делились нарядами, секретами и даже контактными линзами. Мало что оставалось за рамками.
Эсперанса, жгучая латиноамериканка с высокой грудью и темными лукавыми глазами, притворно негодовала по бытовым пустякам: банальная смена лампочки или мытье посуды неизменно сопровождалось ее темпераментным «Ай яй яй, карамба!». Всякий раз эти стереотипные – как под копирку – вспышки гнева веселили Пенни чуть ли не до колик. Соседка явно не тяготилась условностями и не чуралась самоиронии. Сам факт, что Эсперанса могла швырнуть на пол богато украшенное сомбреро и устроить вокруг него танцы, свидетельствовал о свежем, не скованном политкорректностью самосознании.
Тихая и безжалостная Гуань Ци была полной противоположностью вспыльчивой сеньорите. Азиатка бесшумно передвигалась по тесной квартирке, стирала пыль с плинтусов, подстригала свой бонсайчик, складывала свисающий край туалетного рулона в оригами сюрприз для следующего посетителя санузла. Словом, в общем и целом превращала хаос в порядок. Ее безмятежное лицо и манеры действовали как бальзам на рану. А каскад густых, черных как смоль волос не шел ни в какое сравнение с конским хвостиком Пенни.
За пару часов до знакового ужина Пенни умолила соседок призвать на помощь все свое искусство, чтобы довести до совершенства ее облик. Пусть Эсперанса накрасит ей глаза в тон гаванского заката, а от Гуань Ци она хотела, чтобы та уложила ей волосы… э э… ну как бы снопами, что ли. Из тяжелого шелка. Подруги трудились без устали, обхаживая ее, как свидетельницы – нервную невесту. Совместными трудами Пенни нарядили и причесали.
Шикарное платье и вовсе сделало из нее нечто ослепительное. Гуань Ци дополнила образ элегантным кулоном из ярко зеленого нефрита в форме дракона с глазами жемчужинками. Настоящая семейная реликвия. Эсперанса тоже не ударила в грязь лицом, одолжив любимые серьги: крошечные пиньяты, инкрустированные стразами. Не важно, поверили девушки в историю про ужин с богатейшим человеком на свете или нет; обе увлажненными глазами взирали на преображенную подругу.
Звонок в дверь. Такси заказывали? Подано.
В последнюю секунду, затаив дыхание, Пенни нырнула в ванную за серой пластиковой коробочкой, припрятанной там с незапамятных времен. В ней лежала ее диафрагма. Тридцатиграммовая броня, которая не потребовалась аж с зимнего бала на старшем курсе. Лихорадочно шаря по полкам, Пенни гадала, не испортился ли контрацептив от затяжного безделья. А если латекс пересох и стал ломким, как порой случается с презервативами? Вдруг колпачок потрескался? Или вообще пошел плесенью? Выхватив коробочку из недр выдвижного ящика, она открыла ее – и ахнула. Пусто!
Притопывая ногой с наигранной свирепостью, Пенни приперла соседок к стенке. Потрясла у них под носом уликой, на которой значилось: «Пенелопа Харриган», дальше шли имя и адрес семейного терапевта в Омахе. Выставив коробочку на кухонный столик подле ржавого, заляпанного жженым сыром тостера, она решительно заявила:
– Сейчас я выключу свет и сосчитаю до десяти. Договорились? – Лица обеих товарок оставались непроницаемыми. Никто не покраснел, не потупился. – Обещаю, без претензий.
Щелкнул выключатель, и кухня погрузилась во мрак. Отсчет пошел.
В темноте послышалось тихое хлюпанье, потом сдавленный смех.
– …восемь, девять, десять.
Лампочка вспыхнула, озарив законное содержимое коробочки. Розоватая диафрагма поблескивала от свежих вагинальных выделений с бесстыдно налипшим лобковым волоском. Пенни напомнила себе сполоснуть штуковину, если нынешним вечером все сложится.

Борис Пастернак ШОПЕН

В эссе «Шопен» выражена эстетическая программа всего творчества Б.Пастернака.

1

Легко быть реалистом в живописи, искусстве, зрительно обращенном к внешнему миру. Но что значит реализм в музыке? Нигде условность и уклончивость не прощаются так, как в ней, ни одна область творчества не овеяна так духом романтизма, этого всегда удающегося, потому что ничем не проверяемого, начала произвольности. И, однако, и тут все зиждется на исключениях. Их множество, и они составляют историю музыки. Есть, однако, еще исключения из исключений. Их два – Бах и Шопен.
Эти главные столпы и создатели инструментальной музыки не кажутся нам героями вымысла, фантастическими фигурами. Это – олицетворенные достоверности в своем собственном платье. Их музыка изобилует подробностями и производит впечатление летописи их жизни. Действительность больше, чем у кого либо другого, проступает у них. наружу сквозь звук.
Говоря о реализме в музыке, мы вовсе не имеем в виду иллюстративного начала музыки, оперной или программной. Речь совсем об ином.
Везде, в любом искусстве, реализм представляет, по видимому, не отдельное направление, но составляет особый градус искусства, высшую ступень авторской точности» Реализм есть, вероятно, та решающая мера творческой детализации, которой от художника не требуют ни общие правила эстетики, ни современные ему слушатели и зрители. Именно здесь останавливается всегда искусство романтизма и этим удовлетворяется. Как мало нужно для его процветания! В его распоряжении ходульный пафос, ложная глубина и наигранная умильность, – все формы искусственности к его услугам.
Совсем в ином положении художник реалист. Его деятельность – крест и предопределение. Ни тени вольничания, никакой блажи. Ему ли играть и развлекаться, когда его будущность сама играет им, когда он ее игрушка!
И прежде всего. Что делает художника реалистом, что его создает? Ранняя впечатлительность в детстве, – думается нам, – и своевременная добросовестность в зрелости. Именно эти две силы сажают его за работу, романтическому художнику неведомую и для него необязательную. Его собственные воспоминания гонят его в область технических открытий, необходимых для их воспроизведения. Художественный реализм, как нам кажется, есть глубина биографического отпечатка, ставшего главной движущей силой художника и толкающего его на новаторство и оригинальность.
Шопен реалист в том же самом смысле, как Лев Толстой. Его творчество насквозь оригинально не из несходства с соперниками, а из сходства с натурою, с которой он писал. Оно всегда биографично не из эгоцентризма, а потому, что, подобно остальным великим реалистам, Шопен смотрел на свою жизнь как на орудие познания всякой жизни на свете и вел именно этот расточительно личный и нерасчетливо одинокий род существования.

2

Главным средством выражения, языком, которым у Шопена изложено все, что он хотел сказать, была его мелодия, наиболее неподдельная и могущественная из всех, какие мы знаем. Это не короткий, куплетно возвращающийся мелодический мотив, не повторение оперной арии, без конца выделывающей голосом одно и то же, это поступательно развивающаяся мысль, подобная ходу приковывающей повести или содержанию исторически важного сообщения. Она могущественна не только в смысле своего действия на нас. Могущественна она и в том смысле, что черты ее деспотизма испытал Шопен на себе самом, следуя в ее гармонизации и отделке за всеми тонкостями и изворотами этого требовательного и покоряющего образования.
Например, тема третьего, E dur ного этюда доставила бы автору славу лучших песенных собраний Шумана и при более общих и умеренных разрешениях. Но нет! Для Шопена эта мелодия была представительницей действительности, за ней стоял какой то реальный образ или случай (однажды, когда его любимый ученик играл эту вещь, Шопен поднял кверху сжатые руки с восклицанием: «О, моя родина!»), и вот, умножая до изнеможения проходящие и модуляции, приходилось до последнего полутона перебирать секунды и терции среднего голоса, чтобы остаться верным всем журчаньям и переливам этой подмывающей темы, этого прообраза, чтобы не уклониться от правды.
Или в gis moll ном, восемнадцатом этюде в терцию с зимней дорогой (это содержание чаще приписывают C dur ному этюду, седьмому) настроение, подобное элегизму Шуберта, могло быть достигнуто с меньшими затратами. Но нет! Выраженью подлежало не только нырянье по ухабам саней, но стрелу пути все время перечеркивали вкось плывущие белые хлопья, а под другим углом пересекал свинцовый черный горизонт, и этот кропотливый узор разлуки мог передать только такой, хроматически мелькающий с пропаданьями, омертвело звенящий, замирающий минор.
Или в баркароле впечатление, сходное с «Песнью венецианского гондольера» Мендельсона, можно было получить более скромными средствами, и тогда именно это была бы та поэтическая приблизительность, которую обычно связываешь с такими заглавиями. Но нет! Маслянисто круглились и разбегались огни набережной в черной выгибающейся воде, сталкивались волны, люди, речи и лодки, и для того, чтобы это запечатлеть, сама баркарола вся, как есть, со всеми своими арпеджиями, трелями и форшлагами, должна была, как цельный бассейн, ходить вверх и вниз, и взлетать, и шлепаться на своем органном пункте, глухо оглашаемая мажорно минорными содроганиями своей гармонической стихии.
Всегда перед глазами души (а это и есть слух) какая то модель, к которой надо приблизиться, вслушиваясь, совершенствуясь и отбирая. Оттого такой стук капель в Des dur ной прелюдии, оттого наскакивает кавалерийский эскадрон с эстрады на слушателя в As dur ном полонезе, оттого низвергаются водопады на горную дорогу в последней части h moll ной сонаты, оттого нечаянно распахивается окно в усадьбе во время ночной бури в середине тихого и безмятежного F dur ного ноктюрна.

3

Шопен ездил, концертировал, полжизни прожил в Париже. Его многие знали. О нем есть свидетельства таких выдающихся людей, как Генрих Гейне, Шуман, Жорж Санд, Делакруа, Лист и Берлиоз. В этих отзывах много ценного, но еще больше разговоров об ундинах, эоловых арфах и влюбленных пери, которые должны дать нам представление о сочинениях Шопена, манере его игры, его облике и характере. До чего превратно и несообразно выражает подчас свои восторги человечество! Всего меньше русалок и саламандр было в этом человеке, и, наоборот, сплошным роем романтических мотыльков и эльфов кишели вокруг него великосветские гостиные, когда, поднимаясь из за рояля, он проходил через их расступающийся строй, феноменально определенный, гениальный, сдержанно насмешливый и до смерти утомленный писанием по ночам и дневными занятиями с учениками. Говорят, что часто после таких вечеров, чтобы вывести общество из оцепенения, в которое его погружали эти импровизации, Шопен незаметно прокрадывался в переднюю к какому нибудь зеркалу, приводил в беспорядок галстук и волосы и, вернувшись в гостиную с измененной внешностью, начинал изображать смешные номера с текстом своего сочинения – знатного английского путешественника, восторженную парижанку, бедного старика еврея. Очевидно, большой трагический дар немыслим без чувства объективности, а чувство объективности не обходится без мимической жилки.
Замечательно, что куда ни уводит нас Шопен и что нам ни показывает, мы всегда отдаемся его вымыслам без насилия над чувством уместности, без умственной неловкости. Все его бури и драмы близко касаются нас, они могут случиться в век железных дорог и телеграфа. Даже когда в фантазии, части полонезов и в балладах выступает мир легендарный, сюжетно отчасти связанный с Мицкевичем и Словацким, то и тут нити какого то правдоподобия протягиваются от него к современному человеку. Это рыцарские преданья в обработке Мишле или Пушкина, а не косматая голоногая сказка в рогатом шлеме. Особенно велика печать этой серьезности на самом шопеновском в Шопене – на его этюдах.
Этюды Шопена, названные техническими руководствами, скорее изучения, чем учебники. Это музыкально изложенные исследования по теории детства и отдельные главы фортепианного введения к смерти (поразительно, что половину из них писал человек двадцати лет), и они скорее обучают истории, строению вселенной и еще чему бы то ни было более далекому и общему, чем игре на рояле. Значение Шопена шире музыки. Его деятельность кажется нам ее вторичным открытием.

1945

pasternak

Чак Паланик «До самых кончиков». Глава первая.

Когда с Пенни полетела одежда, судья лишь вытаращился. Присяжные покачнулись и заерзали. Журналисты остолбенели. И хоть бы одна душа во всем зале пришла на помощь. Стенографист прилежно барабанил по клавишам, фиксируя каждое слово: «Кто нибудь! Мне больно! Ради бога, остановите его!» Ловкие пальцы вывели: «Нет!» Затем последовала фонетическая транскрипция протяжного стона, кряхтения и визга, уступив место целому реестру криков о помощи.
Мужские пальцы выстучали: «Спасите!»
И добавили: «Прекратите!»
Будь в зале суда еще дамы, дела пошли бы иначе. Увы, Пенни оказалась в одиночестве. За последние несколько месяцев все женщины куда то попрятались. В госучреждениях их теперь днем с огнем не сыщешь. Те, кто наблюдал за страданиями Пенни – судья, присяжные, зрители, – были сплошь мужчины. Этот мир принадлежал им.
Стенографист напечатал: «Умоляю!»
Через мгновение: «О нет! Только не сюда!»
Суетилась лишь Пенни. Сноровисто и бесцеремонно с нее сдернули слаксы до лодыжек, разодрали трусики, сделав тайное явным всякому, кто отважился посмотреть. Силясь вырваться, она отбивалась локтями и коленками. Художники в первых рядах стремительными линиями фиксировали ее борьбу: развевающиеся обрывки белья, растрепанную шевелюру. Среди публики пошли вздыматься робкие руки с мобильниками, тайком нащелкивая кому фотосувенир, кому пару тройку секунд живого видео. Надрывные вопли словно парализовали всех в округе, эхом отражаясь от молчаливых сводов. Казалось, насилуют не одну женщину, а добрый десяток. Сотню. Весь мир визжал.
Она сопротивлялась. И не где нибудь, а на свидетельской трибуне. Старалась сдвинуть ноги, выдавить из себя боль. Ее глаза шарили по залу в поисках встречного взгляда – ну хоть кто нибудь! Какой то мужчина напротив стиснул ладонями уши и зажмурился, побагровев при этом, как перепуганный мальчишка. Пенни обернулась к судье; тот сочувственно вздохнул, но так и не грохнул молотком, призывая к порядку. Судебный пристав потупился, бормоча что то в прицепленный к лацкану микрофон. Стоя с пистолетом в кобуре, он переминался с ноги на ногу, нервно подергиваясь при каждом вопле.
Прочая публика чинно поглядывала на собственные часики или же демонстративно возилась с эсэмэсками, словно испытывала за Пенни неловкость. Тоже, нашла место орать да истекать кровью. Как будто в происходящем целиком и полностью повинна она сама.
Адвокаты съежились в своих дорогущих полосатых костюмах, деловито шелестя бумагами. Даже ее бойфренд и тот сидел как приклеенный, только челюсть отвалилась. Кто то, должно быть, додумался таки вызвать «неотложку», потому что через несколько минут по центральному проходу засеменили два санитара.
Всхлипывая и царапаясь, Пенни изо всех сил старалась не потерять сознание. Если б только удалось подняться на ноги, если б удалось вырваться, она рискнула бы удрать. Спастись. В зале суда не протолкнуться, как в автобусе в час пик, но никто не схватил насильника, не оттащил его прочь. Зрители на стоячих местах лишь попятились – все до последнего человечка, – пока не уперлись в стенку.
Санитары продрались через толпу, и Пенни, хватавшая воздух ртом как рыба, поначалу даже не разобралась, кто друг, а кто враг. Медики принялись ее успокаивать: дескать, ты в безопасности, самое страшное позади, – пока мокрая, трясущаяся Пенни билась в истерическом ознобе. Народ кругом затравленно озирался, не зная, куда прятать глаза со стыда.
Ее уложили на каталку; один из санитаров прикрыл дрожащее тело одеялом, подоткнул края; его напарник застегнул ремни. Судья наконец взялся за молоток, объявляя перерыв.
Тот, кто застегивал ремни, спросил:
– Нынешний год сказать можешь?
Горло Пенни саднило от крика, голос охрип, но год она назвала верно.
– А кто в президентах? – продолжал расспрашивать санитар.
Пенни чуть не выдала «Кларисса Хайнд», однако вовремя спохватилась. Хайнд давно покойница. Первая и единственная женщина – президент США приказала долго жить.
– Имя свое помнишь?
Оба санитара были, разумеется, мужчины.
– Пенни. Пенни Харриган.
Они так и ахнули. Профессионально непроницаемые физиономии на долю секунды расплылись в ухмылках.
– То то я примечаю, вроде видал где то! – бодро заметил первый медработник.
Второй защелкал пальцами: фу ты, на языке вертится… Наконец из него вырвалось:
– Ты же это… ну та самая!.. Из журнала!
Первый выставил перст в сторону беспомощной девушки, прихваченной ремнями к каталке.
– Пенни Харриган, – заявил он прокурорским тоном. – «Доткомовская Золушка».
Санитары взялись за каталку. Толпа расступилась, пропуская их на выход.
– А тот чувак, которого ты бросила, он разве не самый богатый перец в мире? – вспомнив что то, поинтересовался второй медик.
– Максвелл, – подсказал первый. – Линус Максвелл.
И, будто сам себе не веря, покрутил головой.
Мало того что Пенни прилюдно изнасиловали в суде и никто даже пальцем не шевельнул, так теперь и работники «неотложки» приняли ее за дуру набитую.
– Зря ты за него не пошла, – сокрушался первый всю дорогу до лечебницы. – Сейчас бы в золоте купалась…

Корнелиус Линус Максвелл. К. Линус Максвелл. За репутацию плейбоя «желтая пресса» окрестила его Вклинусом. Миллиардер, богатейший человек на свете.
Ее те же таблоиды нарекли «Доткомовской Золушкой». Пенни Харриган и Корни Максвелл. Они познакомились год назад. Будто вечность минула. Да а, другие были времена. И мир другой.
Лучше.
За всю историю человечества женщинам не жилось вольготнее, чем в ту пору. И Пенни это знала.
Взрослея, она повторяла про себя словно мантру: «Никогда еще для женщин не было времени лучше».
Ее мир был воплощенным совершенством. Ну, плюс минус. Не так давно она с отличием защитила диплом юриста, однако дважды провалила экзамен на прием в коллегию адвокатов. Дважды! Не то чтобы это подорвало уверенность Пенни в своих силах, нет, но вот сама перспектива… Девушку не отпускала мысль, что после всех триумфальных побед феминисток не так уж велика заслуга стать очередной адвокатессой карьеристкой. По крайней мере сейчас. В наши дни женщина адвокат ничуть не более приметна, чем домохозяйка в пятидесятые. Пару поколений назад весь свет требовал бы от нее сидеть дома и растить детишек. Теперь женщине прямо таки предписывается идти в юриспруденцию. Или в медицину. В ракетостроение. Как бы то ни было, выбор профессии предопределялся модой и текущими политическими веяниями, но отнюдь не самой Пенни.
Студенткой она всеми силами пыталась заслужить одобрение преподавателей кафедры гендерных исследований в Университете Небраски. Променяла родительские чаяния на догмы ученых мужей, однако ни те, ни другие не находили отклика в ее сердце.
Правда состояла в том, что Пенелопа Энн Харриган по прежнему оставалась хорошей дочерью – послушной, прилежной, – то бишь привыкшей жить по указке. Она всегда прислушивалась к советам людей постарше, но в душе мечтала о большем, нежели простое одобрение со стороны родных, а впоследствии и приемных родителей. При всем уважении к Симоне де Бовуар Пенни и не думала становиться третьей волной чего то там такого. И пусть Белла Абцуг не обижается, но перспектива быть пост кем то тоже не прельщала. Какой смысл повторять достижения Сьюзен Энтони и Хелен Браун? Нет, ей хотелось бо́льшего выбора, чем домохозяйка либо адвокат. Мадонна либо шлюха. Тянуло на нечто особенное, без душка́, без нафталина Викторианской эпохи. Нечто такое, до чего даже самые оголтелые феминистки не додумались.
Вот ей и чудилось, что причиной провала на экзамене послужила эта подспудная тяга. В душе Пенни претила мысль заниматься юриспруденцией. Ее цели были списаны с лозунгов радикалисток вековой давности: ну как же, стать адвокатессой, соперничать с мужчинами на равных!.. А заимствованная цель – все равно что чужая ноша: тянет. С десяток миллионов женщин успели реализоваться в этой сфере. Нет уж, Пенни нужна собственная мечта, вопрос лишь в том, какая именно.
Выяснилось, что девочку паиньку мечта обошла стороной; не явилась она и прилежной начетчице закоснелой идеологии университетской профессуры. Впрочем, Пенни находила утешение в мысли, что подобный кризис переживают все ее ровесницы. Коли свобода досталась им в наследство, они обязаны расширять границы во имя будущего поколения
молодых женщин. Осваивать новые территории.
Ну а пока абсолютно новаторская, уникальная мечта не посетила ее прелестную головку, Пенни, стиснув зубы, преследовала старую: занимать низ пищевой цепочки в юридической конторе, бегать начальству за пончиками, таскать стулья для совещаний и параллельно готовиться к переэкзаменовке.
Даже сейчас, в двадцать пять, она опасалась, что момент то, поди, упущен.
Пенни не привыкла доверять личным природным инстинктам и позывам, дико боялась, что так и не сумеет раскрыть в себе глубинные таланты и чутье. Свои особые дарования. Что вся жизнь будет растрачена на цели и амбиции с чужого плеча. Нет, ей хотелось власти, права хозяйничать – той примитивной, но необоримой силы, что стоит выше гендерных ролей. Мечталось о первородном волшебстве, которое древнее самой цивилизации.

Набираясь храбрости перед третьим экзаменом, Пенни устроилась в «Брум, Брум и Бриллштейн», престижнейшую манхэттенскую фирму. Взяли ее, конечно, не в совладельцы, зато и не младшим стажером. Да, порой приходилось бегать в «Старбакс», что размещался на первом этаже, за полудюжиной срочных латте и капучино из сои, но ведь не каждый же день, верно? Ну у, иногда просили притащить пару тройку стульев для серьезных переговоров – все равно ведь не стажер? Нет нет, пусть Пенни Харриган и не была оперившимся адвокатом, ничтожной практиканткой ее точно не назовешь.
Рабочий день в конторе тянулся медленно, хотя случались и приятные неожиданности. Сегодня, к примеру, Пенни услышала гул, отраженный башнями нижнего Манхэттена. Грохотал вертолет, приземлявшийся на небоскреб. На крышу вот этого самого здания, только шестьюдесятью семью этажами выше, доставили по настоящему крупную шишку. Пенни стояла внизу, в вестибюле, нагруженная картонкой с полудюжиной горячих венти мокачино, и ждала лифта. Полированная сталь дверей отражала ее как есть. Не писаная красавица, конечно. Но и не уродка. Не дылда, но и не пупс от горшка два вершка. Блестящие, ухоженные волосы каскадом ниспадают на плечи, обтянутые скромной, но со вкусом подобранной блузкой от «Брукс бразерс».
Глаза карие. Большие и честные. А еще…
И тут ее безмятежное, чистенькое лицо – ни тебе прыщей, ни, слава богу, угрей – вдруг исчезло. Двери лифта распахнулись, и на девушку хлынула толпа здоровяков в одинаковых темно синих пиджаках. Пиджаки двигались с агрессивной решимостью, словно на поле расчищали путь атакующей звезде американского футбола, локтями отжимая любопытствующую публику. Оттесненная в сторонку, Пенни вытянула шею, пытаясь разглядеть, из за кого весь сыр бор. В толпе взметнулись руки с мобильниками, нащелкивая фото и ведя съемку поверх чужих голов. За напирающей стеной из темно синей саржи Пенни ничего не могла разобрать, однако стоило вскинуть глаза, как со всех экранчиков глядел знаменитый образ. Кругом жужжала и деловито попискивала электроника. Забормотали, зашуршали рации. С заднего плана донеслось сдавленное рыдание.
Женщина, запечатленная мириадом мобильников, вытирала щеки кружевным платочком, вымазанным слезами пополам с тушью. Не узнать этого лица – даже за огромными солнечными очками – было невозможно. А если и оставались сомнения, они отпадали при виде ослепительного голубого сапфира, качавшегося в ложбинке идеально сформированной груди. Судя по тому, что читают в очередях на кассу в супермаркетах, этот изумительный, без единого изъяна камень считался крупнейшим в истории и весил порядка двухсот каратов. В свое время он украшал лебединые шеи египетских фараонш. Римских императриц. Русских цариц. «Спрашивается, из за чего может рыдать обладательница эдакого сокровища?» – недоумевала Пенни.
Внезапно все встало на свои места: вертолет, некая мегазнаменитость, а теперь на выход спешит вот эта травмированная жизнью красотка. Плюс к тому сегодня в графике старших партнеров ее фирмы стояло снятие показаний. По крупному иску на алименты после гражданского брака.
– Алуэтта! Алуэтта! – вырвался из толпы мужской голос. – Вы его до сих пор любите?
– Примите его обратно? – подхватила какая то женщина.
Толпа затаила дыхание, коллективно предвкушая ответ.
Плачущая красавица, запечатленная мобильниками со всех углов и ракурсов, вздернула изящный подбородок.
– Меня не выбросят как мусор!
В видоискателях сотни камер дернулся ее подбородок.
– Максвелл – лучший любовник из всех, кого я знала…
Вопросы сыпались дождем, но охрана уже распахнула двери, ведущие на улицу, где у обочины дожидался кортеж из лимузинов. Представление закончилось.
В центре этого ажиотажа стояла французская актриса Алуэтта д’Амбрози. Шестикратная призерша «Золотой пальмовой ветви». Четырехкратная оскароноска.
Пенни сгорала от нетерпения списаться по электронке с родителями и сообщить им потрясающую новость. В этом и заключался один из плюсов работы на «Би Би Би»: тут разносить кофе куда лучше, чем торчать дома. Поди встреть настоящую кинозвезду в Небраске.
Кортеж скрылся за углом. Все завороженно смотрели ему вслед, как вдруг Пенни услыхала дружелюбный оклик:
– Эй, Омаха!
Голос принадлежал ее коллеге Моник. Та щелкала пальцами, пытаясь привлечь внимание подруги. На фоне Моник с ее кристалликами «Сваровски», наклеенными на фарфоровый лак маникюра, с ее длинными дредами, вплетенными бусинами и перьями Пенни сама себе показалась серым воробышком.
– Нет, ты видела! – зачастила она. – Это же Алуэтта д’Амбрози!
Моник протиснулась ближе.
– Слушай, Омаха, тебя на шестьдесят четвертом все обыскались. – Она ухватила Пенни за локоть и потащила к лифту. Стаканчики горячего кофе в картонке заходили ходуном, угрожая в любую секунду расплескаться. – Старикашка Бриллштейн созвал большой военный совет, и им срочно нужны стулья.
Выходит, она угадала. Сегодня берут показания в деле «д’Амбрози против Максвелла». Все знали, что иск затеян из чистой вредности. Богатейший мужчина встречался с роскошнейшей из женщин на протяжении ста тридцати шести дней. Пенни знала о романе в подробностях благодаря очередям в супермаркете. Нью йоркские кассирши напоминают осенних мух: пока расплатишься за подтаявший пломбир, успеешь прочитать «Нэшнл инкуайрер» от корки до корки. Если верить таблоидам, во время совместного отдыха на Фиджи мультимиллиардер подарил возлюбленной огромнейший сапфир. Ах, Фиджи, архипелаг мечты!.. А потом взял и разорвал отношения. Будь на их месте другая пара, на том бы все и кончилось, но за ними ведь наблюдал весь мир! Скорее чтобы сохранить лицо, уязвленная пассия потребовала пятьдесят миллионов долларов в качестве компенсации за моральный ущерб.
Не успели приятельницы шагнуть в лифт, как вслед раздалось:
– Эй, шельмочка!
Обе девушки обернулись как по команде – в их сторону спешил улыбающийся молодой человек в полосатой деловой «тройке». Лавируя среди народа в вестибюле, он уже подбегал к лифту.
– Меня обождите!
Ему оставалось всего ничего, когда Моник всерьез взялась за кнопку закрытия дверей. Посверкивая кристалликами на ногте, ее большой палец затрепетал, словно морзянкой отбивая сигнал бедствия. Впрочем, за полгода жизни в Нью Йорке Пенни еще не доводилось видеть, чтобы на кнопку лифта жали меньше двадцати раз подряд. Двери захлопнулись перед самым носом юного адвоката.
Его звали Тэд, и он при каждой встрече заигрывал с Пенни. Даже придумал для нее якобы ласкательное прозвище: «шельмочка». Мать наверняка записала бы его в завидные женихи, но у самой Пенни на этот счет были серьезные сомнения. Она инстинктивно чуяла, что Тэд подкатывает к ней лишь ради того, чтобы сблизиться с Моник. Типичная схема: парень добивается расположения смазливой девицы, заигрывая с ее вонючей жирной собачкой.
Хотя Пенни определенно не воняла. И особо жирной не была.
Да и саму Моник эта ситуация не очень то задевала. Ее ушлую натуру прельщали фондовые менеджеры и свежеиспеченные русские олигархи. Моник не стесняясь заявляла, что предел ее мечтаний – жить в собственном особняке в Верхнем Ист Сайде, день деньской валяться в кровати и грызть вафли с фруктовым муссом. Она издала притворный вздох облегчения, заодно бросив:
– Слушай, Омаха, дай уже бедолаге пристроить головастика в твоем болотце.
Однако Пенни не обольщалась ни его подмигиваниями, ни призывным посвистом. Для него она – уродливая собачка. Трамплин.
В лифте Моник смерила приятельницу оценивающим взглядом, затем подбоченилась и погрозила пальчиком сплошь в сверкающих каменьях. Капризно выпятила губки, на которых переливались три оттенка бордового блеска, и заявила:
– Фигурка у тебя чистое ретро.
Смахнула с лица унизанную бусинками прядь.
– Рада, что ты не комплексуешь из за широких бедер.
Пенни неуверенно приняла комплимент.
Моник была подругой по работе, а это вовсе не то, что настоящая подруга. Здешняя жизнь сильно отличалась от жизни Среднего Запада. В Нью Йорке нужно держать марку.
В большом городе каждый жест должен демонстрировать превосходство, а каждая деталь женского туалета – свидетельствовать о статусе. На Пенни вдруг накатила стеснительность, и она прижала к себе картонку с теплым кофе, словно плюшевого мишку.
Моник скосила глаза – и отпрянула в припадке ужаса. Судя по ее перекошенной физиономии, у Пенни по лицу прогуливался как минимум тарантул.
– Скатайся в Чайнатаун… – начала Моник, пятясь. – Там мигом уберут эти жуткие усы. – И театральным шепотом добавила: – Стоит гроши, даже ты потянешь.
Пенни выросла на ферме в Шиппи, штат Небраска, но и там куры заклевывали своих товарок с бо́льшим тактом.
Похоже, некоторые особи понятия не имеют о всемирной женской солидарности.
Сразу по прибытии на этаж девушек обнюхали четыре немецкие овчарки. На предмет взрывчатки. Псов сменил тучный охранник с металлоискателем.
– Мы почти на военном положении, – пояснила Моник. – Из за визита сама знаешь кого эвакуировали всех с шестьдесят четвертого до крыши. – В своей обычной развязной манере она толкнула локтем Пенни. – Стулья, девочка. Взять!
Подумать только. За «Би Би Би» водилась репутация самой влиятельной юрфирмы страны, а тут на тебе: вечная нехватка посадочных мест! Как в той салонной забаве: не успеешь вовремя приземлиться, будешь стоять. Пока какую нибудь мелкую сошку вроде Пенни не пошлют раздобыть тебе стул.
Пенни тыкалась во все подряд двери, но те не поддавались. Коридоры подозрительно опустели, а вожделенные стулья решением своих предусмотрительных хозяев оказались надежно заперты в кабинетах, и видеть их можно было лишь через дверные окошечки. Благоговейная тишина, обычно царящая на начальственных этажах, сейчас почему то пугала. От обшитых деревом стен с изысканными пейзажами Гудзонского залива не отражались ни голоса, на шаги. Едва откупоренные и наспех отставленные бутылочки с минералкой «Эвиан» еще шипели, истекая газом.
Это же надо: четыре года убить на гендерные исследования, а после еще два, чтобы теперь таскать стулья обленившимся или обнаглевшим сотрудникам! Унижение неприкрытое. Да а, перед родителями тут точно не похвастаешь.
Раздраженно загудел сотовый – Моник. Прислала эсэмэску: «СЕСТРНК ГДЕ СТЛЬЯ?!» Пенни металась по коридорам, едва удерживая картонку с кофе, и на ходу дергала неподдающиеся ручки. Еле переводя дух, скача загнанной лошадью от одного запертого кабинета к другому, она уже утратила всякую надежду, как вдруг очередная дверь неожиданно поддалась. Пенни потеряла равновесие и ввалилась в офис, попутно расплескивая кофе. Приземлиться удалось на нечто весьма мягкое – ни дать ни взять лужайка из клевера. Распластавшись на животе, девушка видела лишь сплетение зеленых, алых и желтых бутонов. Там и сям, сплошные цветы. Сад, она угодила в сад! Средь нежных роз и лилий выглядывали экзотические птички. И что интересно, прямо перед носом маячил до блеска начищенный ботинок. Мужской. Кожаный мысок замер в угрожающей близости от девичьих зубов.
Никакой это не сад, а птахи с цветами – просто узор на персидском ковре. Ручная работа, чистый шелк; такому ковру место лишь в одном кабинете на всю «Би Би Би» контору. Уж на это сообразительности у Пенни хватало. Она поймала собственное отражение в темном блеске полированной кожи: физиономию едва видно за липкими от кофе волосами, щеки пунцовые, челюсть отвалилась, сама дышит как собака – грудь ходуном ходит. От падения юбка задралась, явив на всеобщее обозрение известные холмы. Слава тебе, Господи, за олдскульные хлопковые трусы! Будь это какие нибудь дерзкие стринги, со стыда бы умерла.
Взгляд переехал с лакированного ботинка выше, на крепкую жилистую лодыжку, обтянутую носочком в ромбиках. Лихой золотисто зеленый узор не прятал упругих мышц. Над носком нависала серая штанина с идеально отутюженной складкой. Элегантный покрой фланелевых брюк подчеркивал мускулистые бедра. Ноги длинные. Не иначе теннисист, подумала Пенни. По шаговому шву взгляд сам собой, как по рельсам, доехал до изрядного вздутия в промежности, будто там прятался кулачище.
Горячее и мокрое защекотало девичий живот. Галлон убойной смеси из соево диетического латте моккачино венти макиато с пониженным содержанием кофеина проник сквозь одежду и ручьями растекался по бесценному ковру.
Даже в тусклом блеске кожаного ботинка было видно, как усилился ее румянец. Пенни нервно сглотнула.
Внезапно мужской голос нарушил зачарованную тишину. Прозвучал он решительно, хотя мягкостью не уступал персидскому шелку.
– Разве мы знакомы? – с насмешливой озадаченностью произнес мужчина.
Пушистые ресницы Пенни затрепетали. Откуда то издали проступило лицо. Серый фланелевый костюм венчали знаменитые черты, хорошо ведомые любому читателю супермаркетных таблоидов. Голубые глаза, на лбу светлая мальчишеская челка. От вежливой улыбки играют ямочки. Лицо гладко выбритое, приятное и безмятежное, как у куклы. Между бровями и на щеках ни складки; человек живет без забот и хлопот. Хотя из таблоидов Пенни помнила, что ему стукнуло сорок девять. И по едва заметным «гусиным лапкам» не скажешь, что их обладатель привык улыбаться.
Не поднимаясь, Пенни так и ахнула:
– Это же он! – Всхлип. – В смысле, который вы!
Клиентом фирмы он не числился. Ровно наоборот, ему предстояло быть ответчиком в деле о моральной компенсации. Надо думать, сюда его пригласили для дачи показаний.
Мужчина расположился в гостевом кресле с резной спинкой. Настоящий чиппендейл, обитый алой кожей. От мебельной политуры и обувного крема щипало в носу. Все стены были увешаны дипломами и заставлены стеллажами с томами по юриспруденции в кожаных переплетах.
За спиной гостя виднелся могучий стол красного дерева; после едва ли не вековой ручной полировки пчелиным воском столешница теперь отливала темно малиновым. На дальнем конце стола вырисовывался сутулый силуэт с не менее багровой – в тон обстановке – лысиной, усыпанной старческой гречкой. Глаза слезятся, лошадиная физиономия перекошена от злости, тонким трясущимся губам не спрятать испорченные никотином вставные зубы. На всех дипломах и сертификатах каллиграфическим почерком выведено: «Альберт Бриллштейн».
В ответ на ее нелепое бормотание тот, что помоложе, галантно осведомился:
– Кто же вы, юная леди?
– Ровным счетом никто, – рявкнул из за стола старший совладелец фирмы. – Ей тут вообще не место. Она сопля на побегушках, трижды завалившая экзамен в адвокатуру!
Пенни вздрогнула как от пощечины и, пристыженно отведя взгляд от голубых очей, вновь поймала свое отражение в зеркальной глади ботинка. А ведь шеф прав. Она ноль без палочки. Подиподайка. Неотесанная деревенщина, приехавшая в Нью Йорк в поисках… как ее… лучшей доли. Типа того. Жестокая истина: ведь ей и вправду светит не сдать пресловутый экзамен. Так и будет перебирать бумажки, подносить кофе – и до конца своих дней не видать ей чего то замечательного, чудесного.
Не дожидаясь, пока она встанет, мистер Бриллштейн скомандовал:
– Вон! – Ткнув костлявым пальцем в сторону двери, он рявкнул: – Убирайся!
В кармане блузки зашелся дрожью мобильник. Можно даже не смотреть, и так ясно, что это Моник пылает праведным гневом.
Бриллштейн прав. Ее место не здесь, а где нибудь в пригороде Омахи. Выйти там замуж за незлобивого выпускника «Сигма хи», родить ему пару ребятишек, и чтобы третий был уже на подходе. Да, такова ее доля. Ходила бы сейчас в детских слюнях вместо эспрессо.
Ее отражение в ботинке съежилось до размеров Алуэтты д’Амбрози на экранчиках мобильников. На глаза навернулись слезы, одна предательски скатилась по щеке. От ненависти к самой себе хотелось кричать. Пенни украдкой смахнула соленую каплю в надежде, что никто не заметит. Упираясь руками в ковер, она попробовала встать, однако смесь из карамели, взбитых сливок и шоколадного сиропа держала намертво. Даже если выйдет подняться, блузка наверняка промокла и теперь просвечивает.
При всем своем невинно добродушном оттенке голубые глаза смотрели на нее не мигая, под стать настоящей камере. Фиксировали, взвешивали, запоминали. До красавца ему так же далеко, как и ей, зато какой волевой подбородок! Так и веет уверенностью в себе.
– Мистер Максвелл, – залебезил Бриллштейн, – прошу прощения за сей жуткий инцидент. – Он схватил телефон и потыкал в кнопки. – Не беспокойтесь, нахалка покинет это здание немедленно. Охрана! – рявкнул он в трубку.
Судя по яростному тону, Бриллштейн явно вознамерился скинуть ее с крыши.
– Позвольте помочь, – предложил блондин, наклоняясь ближе.
На пальце сверкнул массивный камень. Позже Пенни узнает, что это третий по величине рубин, добытый в Шри Ланке. Раньше сей великолепный камень принадлежал султанам и махараджам, а теперь стал ее шансом на спасение. Ладонь, стиснувшая руку девушки, оказалась на удивление прохладной. Не менее поразительная сила вздернула ее на ноги, а затем губы – те самые, что целовали кинозвезд и принцесс крови – промолвили:
– Поскольку вечер у вас освободился, не согласитесь поужинать со мной?

Продавщица в «Бонвит Теллер» смерила Пенни пренебрежительным взглядом.
– Что то интересует? – ехидно осведомилась она.
Пенни бежала к магазину все восемь кварталов от метро и никак не могла отдышаться.
– Платье? – неуверенно пробормотала она. И уже решительнее добавила: – Вечернее.
Продавщица оглядела клиентку с ног до головы, не упуская ни единой детали. От ее внимания не ускользнули ни до трагичности контрафактные туфли от «Джимми Чу», купленные на распродаже в Омахе, ни сумочка с потрепанным ремешком и пятнами от орехового пирога. Френч а ля «Бербери» не скрывал блузки, заляпанной кофе со сливками, так что от самой платформы ее преследовали мухи, учуявшие запах сладкого. Непринужденным жестом Пенни попробовала отогнать назойливых насекомых. Человеку непривычному она, должно быть, казалась городской сумасшедшей. Продавщица затягивала с решением, и Пенни захотелось развернуться – хотя бы и на сбитых каблуках, – чтобы показать спину чванливой дамочке.
Та, в свою очередь, изрядно смахивала на светскую львицу с Манхэттена. В «Шанели» от макушки до пят. Маникюр безупречен. Никаких тебе мух на светлом челе без единой морщины. Даже над идеальной укладкой, подлые, не вьются.
Наконец продавщица равнодушно процедила:
– Для спецоказии?
Пенни открыла было рот объяснить ситуацию, но вовремя прикусила язычок. Первый мужчина на свете пригласил ее отужинать. Скажем, в восемь? – предложил он. В «Ше ромен»? В самом дорогом заведении города, если не всего мира. Столик там заказывали за несколько лет вперед. Лет! Он даже согласился не заезжать за ней, а встретить на месте. Не хватало, чтобы миллиардер увидел ее квартирку – на шестом этаже, лифта сроду не было, – которую Пенни делила с двумя соседками. Конечно, она прямо умирала от желания похвастаться. В хорошие новости начинаешь сам верить, лишь когда поделишься ими с как минимум дюжиной человек. Но эта спесивая особь из «Бонвит Теллер» просто лишний раз убедится, что Пенни – чокнутая бомжиха, приперлась тратить ее драгоценное время.
На кончик носа уселась муха, и Пенни махнула рукой. Успокойся наконец. Она не чокнутая. И отступать не намерена. Стараясь не подпустить в голос страху, она сказала:
– Покажите мне вечернее платье из сезонной коллекции «Дольче и Габбана». Которое с присборенной талией.
Продавщица хитро прищурилась, уточняя:
– А а, из креп шифона?
– Нет, атласное, – торжествующе улыбнулась Пенни. – С ассиметричным подолом.
Все таки стояние в очередях не прошло даром. Именно в таком наряде Дженнифер Лопес прошлась по красной дорожке на прошлогоднем «Оскаре».
Зловредница оценивающе оглядела ее фигуру:
– Четырнадцатый размер?
– Де ся тый, – отбила удар Пенни. Она знала, что у нее мухи в волосах, зато носила их будто черный таитянский жемчуг.
Продавщица поплелась разыскивать платье, и Пенни почти взмолилась, чтобы та пропала без вести. Чистое безумие! Да она в жизни не тратила на шмотки больше полусотни долларов зараз – и тут на тебе: просит наряд под пять тысяч. Несколько нажатий клавиш, и на экране мобильника высветился ее кредитный лимит: получалось впритык. Но! Если все таки оформить покупку, поносить платье буквально пару часов – чисто для ужина, – а утром под тем или иным предлогом вернуть, воспоминаний и рассказов хватит до конца жизни. Главное, отдавать себе отчет в реальности. Сегодня вечером ее счастливый шанс, пусть и крохотный. Корнелиус Максвелл славился широкими жестами. По другому это приглашение не объяснишь. Он увидел ее униженной, растекшейся по ковру перед злобным боссом, и теперь хотел вернуть ей чувство самоуважения. Поистине рыцарский поступок.
А из таблоидов Пенни знала, что Корнелиус Максвелл был настоящим рыцарем.
Они мало чем отличались по происхождению. Родился в Сиэтле, рос без отца, мать вкалывала медсестрой, и Максвелл с детства мечтал обеспечить ей блестящую жизнь. Однако мама погибла. Ехала в автобусе, тот куда то врезался. Произошло это, когда Корнелиус уже учился в аспирантуре Вашингтонского университета. Год спустя он основал «ДатаМикроКом» в комнате студенческой общаги, а еще через год вошел в сотню самых богатых предпринимателей мира.
Одной из первых в череде его сногсшибательных подруг была Кларисса Хайнд, слабейшая кандидатка в сенат Нью Йорка. Благодаря финансовой поддержке и политическим связям любовника она победила и еще до окончания первого срока нацелилась на звание самого молодого сенатора. СМИ просто боготворили эту пару: миниатюрная сенаторша и харизматичный миллиардер компьютерщик. Его деньги, помноженные на ее упорство, обеспечили ей уверенную победу на выборах. Вжжик – скачок во времени – и три года назад Кларисса Хайнд воплощает не только свои амбиции, но и мечту миллионов американок: впервые в истории пост президента США занимает женщина.
На протяжении всей этой сказочной эпопеи Корни Максвелл постоянно был рядом, без устали разъезжал по стране, нахваливая подругу, поддерживал ее как на публике, так и наедине. Но пожениться не поженились. Ходили слухи про выкидыш. Поговаривали даже, что она предлагала ему должность вице президента, но сразу по завершении выборов вышел пресс релиз, где объявлялось о распаде их тандема. На совместной пресс конференции госпожа президент и ее неотразимый спутник вещали о взаимном уважении и крепкой дружбе, однако романтическая страница их отношений была уже перевернута.
Пенни понимала, что такой успех требует огромной самоотдачи и жертв, но на снимках папарацци все смотрелось просто и безболезненно. Ведь это президент Хайнд подтолкнула ее стать адвокатессой. А может, помечтаем? Вдруг Корни Максвелл ищет новую протеже? А что, взял да углядел в ней скрытый потенциал. И сегодняшняя встреча – как бы собеседование, и если все сложится, Пенни Харриган займет ведущее место на мировой арене. Войдет в круг избранных.
Жирная муха залетела ей в рот, оборвав сладостные грезы. Наяву, стоя в отделе женского платья, Пенни раскашлялась и принялась отплевываться.
Вот так всегда. Только поддайся, раскатай губы, как жизнь найдет способ уязвить тебя в самое сердце. Речь то идет о К. Линусе Максвелле, который меняет дам как перчатки. После Клариссы он закрутил роман с представительницей британской королевской семьи. С принцессой, ни больше ни меньше, да не с какой нибудь уродиной, продуктом кровосмешения. Э э нет, эту неуклюжей дурой не назовешь. Принцесса Гвендолин была красавицей. Стояла третьей по линии наследования престола; без двух минут королева. И вновь они смотрелись идеальной парой: европейская аристократка и гениальный янки: хай тек, ноу хау, все дела. Мир ждал: ну чего тянете, объявляйте дату!.. После того как короля свалила анархистская пуля, Корни поддерживал рыдающую принцессу на папиных похоронах. Ну а когда нелепейший случай – вообразить только: тебе не снег, а космический спутник сваливается на голову! – унес жизнь ее брата кронпринца, коронация Гвендолин стала лишь вопросом времени.
По всему выходило, что жить бы Корни Максвеллу в Букингемском дворце да радоваться. Увы, история повторилась. Магнат и аристократка расстались теплыми друзьями.
Итак, он дважды увильнул от брака с влиятельнейшими женщинами на земле.
Если верить слухам, Максвелл боялся женщин статусом выше себя, чем и заработал презрение таблоидов. Однако Пенни вслед за большинством считала, что К. Линус Максвелл в душе так и остался сиротой, который ищет замену утраченной матушке, чтобы излить на нее потоки нежности и денег.
Все его бывшие пассии только выиграли от этой связи. Кларисса Хайнд из застенчивого новобранца в политике прыгнула в лидеры свободного мира. Принцесса Гвендолин, при всей своей красоте полноватенькая, за время отношений с магнатом живо сбросила лишний вес и теперь дает фору любой модели с обложек модных журналов. Даже Алуэтта поборола своих демонов. Таблоиды взахлеб писали о пьяных выходках, приправленных наркотой, но Максвелл взялся за нее и вылечил. Его любовь сделала то, чего не вышло у десяти программ принудительной реабилитации по решению суда…
Затрясся мобильный. Моник. На сей раз о стульях ни слова, только истеричное «ПЗВН СРЧН!!!». В «Би Би Би» все, поди, уже в курсе. Эх! Пенни даже расстроилась. Как то неловко стоять в одном ряду с президентшей Хайнд, ее высочеством Гвендолин и Алуэттой д’Амбрози. И кто там был еще? Вроде бы поэтесса, лауреат Нобелевской премии. Потом японка, наследница сталелитейной империи. Владелица сети газет. Хрустальная туфелька так никому и не пришлась впору.
Пенни старалась об этом не думать, но еще часы не пробьют полночь, как может решиться ее судьба.
Ответить на эсэмэску она не успела: появилась продавщица с полосой алого шифона через руку. Подведенная карандашом бровь скептически надломлена.
– Прошу. Десятый размер, – мстительным тоном сообщила она и сделала знак следовать за ней в примерочную.
Президент Пенни Харриган. Миссис К. Линус Максвелл.
Внутри все пело. Завтра ее имя крупным шрифтом появится среди звезд, и не где нибудь, а на шестой странице «Пост». Ух, завтра эта выскочка из «Бонвит Теллер» узнает, кто такая Пенни. Да завтра весь город о ней узнает!
Впрочем, при любом раскладе с платьем нужно обращаться крайне осторожно.
Сейчас три часа. Ужин в восемь. Времени как раз чтобы сходить в салон красоты на эпиляцию ног воском, уложить волосы и позвонить родителям. Может, хоть так удастся поверить в происходящее.
– У вас ведь действует система возврата? – семеня за продавщицей, обеспокоенно поинтересовалась Пенни. И заодно скрестила пальцы, чтобы «молния» сошлась снизу доверху.