Читайте светлые рассказы.

Доброго весеннего настроения, друзья!

Вроде бы, многие пишут. Но так непросто найти почитать что-нибудь действительно приятное. Без ненужных амбиций, без сложных сюжетов, без заумных рассуждений ни о чем… Просто, чтобы странички листались легко. А сюжеты были пусть и не замысловатые, но жизненные. А отношения — светлые, добрые, легкие. Люди — отзывчивые. Любовь — взаимная. Весна — солнечная…

Мы нашли такого автора — Диляра Шкурко. Ее маленькие и очень легкие рассказы отзываются в сердце чистотой и теплом. И хочется почитать еще…

Диляра Шкурко. Маленькие истории.

Диляра Шкурко. Маленькие истории.

алексей филатов

Небесные тени

 

…Я лежу на воде, раскинув руки, и смотрю в небо. А там облако – в форме человека, который лежит, раскинув руки, и смотрит в озеро. Наверное, озеро для него как небо… У меня вдруг возникает иррациональное чувство, что если я сейчас пошевелю рукой или ногой, мой небесный двойник сделает тоже самое. Я улыбаюсь от невыразимого ощущения счастья, переворачиваюсь на живот и плыву к берегу…

Лида улыбнулась, не открывая глаз. Какой хороший сон!.. Хотя любой сонник наверняка трактовал бы его как стремление к химерам и строительству воздушных замков. Ну и что? Имеет право человек помечтать о несбыточном хоть во сне? Особенно в день, когда ему, а точнее ей, исполнилось тридцать пять лет… Лида потянулась и в очередной раз порадовалась тому, что день рождения выпал на воскресенье – можно подремать или просто поваляться с ощущением того, что «сегодня можно». Но, как это всегда бывает, когда «можно» – валяться и спать не хотелось. Хотелось думать и размышлять. Высоцкий в свои тридцать пять был уже знаменит и любим. Лермонтов вообще не дожил до тридцати пяти… А что Лида?..

Чтобы не дать мыслям о бренности всего сущего и о столь рано и мощно грянувшем кризисе среднего возраста испортить праздничное настроение, Лида выскользнула из‑под одеяла и тихонько, стараясь не разбудить сопящего рядом мужа, босиком прошлепала к зеркальному столику. Припухшие от сна глаза, бледные губы, растрепанные волосы… Это только в кино только что проснувшиеся женщины могут конкурировать по свежести с бутоном едва распустившейся розы в капельках росы. Лида скорчила рожу своему отражению и прошмыгнула на кухню. В квартире было тихо и полутемно. Тяжелый осенний рассвет едва просачивался сквозь пелену низких сердитых туч. «Опять будет снег… – подумала Лида. Мама рассказывала, что в день Лидиного рождения тоже весь день шел снег. Она даже боялась, что папину машину занесет по дороге… От воспоминаний о так рано ушедших родителях Лиду чуть не пробило на слезы. «Это было бы так кинематографично», – усмехнулась про себя женщина, представив, как в чашку с кофе капает большая соленая слеза. В последнее время Лида часто выстраивала в голове внутренние монологи и диалоги. Не потому, что ей поговорить не с кем. Просто монологи и диалоги стали частью ее новой профессии – Лида устроилась сценаристом в продакшн‑студию при одном телеканале. Сначала новая работа радовала ее до щенячьего визга! Наблюдать, как на экране оживают придуманные тобой герои, слушать, как они говорят твоими словами, и осознавать, что в твоей (ну, почти в твоей) власти переженить их между собой или сделать злейшими врагами – в этом было что‑то от божественной миссии. Но время шло, один сериал сменялся другим, персонажи становились все картоннее и лубочнее – и в этом не было Лидиной вины. Просто продюсеры предпочитали действовать по однажды отработанному успешному шаблону, который по инерции продолжал обеспечивать рейтинги. А Лида уже запуталась в героях‑клонах, повторяющих одни и те же фразы с одним и тем же выражением лица… А все ее попытки повернуть сюжетную линию в нетривиальном направлении сталкивались с жестким вердиктом босса «Неформат!» Вот и завтра Лиде предстояло прописывать очередную золушку, которая вырвалась из глухой провинции, чтобы обрести счастье в столице, полной искушений, зла, разочарования и надежды. Каждый третий фильм ложился под это описание, и причастность к подобной профанации делала Лиду глубоко несчастной.

Кофе допито, а ощущение острого беспричинного счастья, связанного с облачной тенью из сна, уже погребено под будничными и не очень радостными мыслями. Что же делать? Помыть чашку и поставить варить овощи для праздничного салата?.. Лида подышала на оконное стекло и написала цифру тридцать пять. И вспомнила, как однажды в детстве мама присела перед ней и, глядя на дочь огромными сияющими глазами, сказала: «Поздравляю, Лидочка, тебе сегодня исполнилось пять лет!» Лида тотчас помчалась к зеркалу посмотреть на себя, повзрослевшую на целый год. И страшно удивилась, не обнаружив никаких изменений в зеркале. Ей казалось, что разница между четырьмя и пятью огромна, что должен был произойти качественный скачок во внешности… Лида всмотрелась в свое отражение в окне. Но уже почти совсем рассвело и она не заметила, что губы у нее хоть и бледные, но того редкого оттенка, который в модных каталогах величают «пепельной розой», а растрепанные волосы со свежей мелировкой – такой удачной, что пряди кажутся выгоревшими на солнце… Зато женщина вспомнила, как мама любила повторять: «Когда не знаешь, что делать, – надевай кроссовки и беги! Неважно, куда. Просто беги и дыши. И ответ придет сам собой».

Лида аккуратно поставила чашку в раковину и бесшумно прошла в прихожую. Из детской уже доносились сонные вздохи и шуршание. Лида улыбнулась и извлекла кроссовки из глубины обувного шкафа.

На улице было бело и безлюдно. Снег скрипел под ногами – полузабытый звук… Лида ускорила шаг и перешла на бег. Хорошо!.. Только хруст под ногами и собственное дыхание – нет лучшего способа прочистить мозги. В голове рождались обрывки фраз – достаточно удачных, чтобы лечь в формат и не быть при этом торжеством банальности…

Лида даже потеряла чувство времени, и только одышка заставила ее повернуть к дому. А спортсменов прибавилось!.. Вон целая компания примкнула к рядам утренних бегунов. Один взрослый и двое маленьких. Лида улыбнулась – девочка вышла на пробежку с куклой, вот только зачем‑то в целлофан ее обернула… А мужчина почему‑то решил вместо спортивного инвентаря взять букет. Лида резко остановилась и прищурилась. Это же ее семья!.. Муж с цветами, сын и дочь. Они добежали до Лиды, окружили, начали тормошить, кричать поздравления, смеяться. «А мы смотрим – тебя нет!» – возбужденно повторял муж, размахивая огромным розовым букетом. «Правда, красивая кукла?» – спрашивала Сонечка, заглядывая Лиде в глаза. Сын‑подросток Миша смущался «этого аттракциона» и тянул всех домой. И Лида вдруг вновь ощутила тот острый приступ счастья, который разбудил ее сегодня утром – счастья, которое не нужно зарабатывать и заслуживать, счастья, данного по праву рождения и обладания. Смеясь и переговариваясь, семья отправилась к подъезду, обсуждая, как они будут праздновать мамин день рождения. А Лида, улучив момент, незаметно посмотрела на небо – там ли ее небесный двойник?.. В пелене облаков трудно было различить хоть что‑то, но Лида знала – за ней приглядывают. Кто‑то сильный и добрый. Как мама…

 

За что и для чего?

 

– Ничем не могу вас обрадовать, – сказал гастроэнтеролог, озабоченно разглядывая результаты моих анализов. – Лечение предстоит сложное и длительное.

– Ничем не могу вас обрадовать, – сдвинула брови директриса, бросая передо мной Мишкину тетрадь с контрольной по геометрии. – С такими темпами ваш сын рискует получить двойку в четверти.

– Ничем не могу вас обрадовать, – произнес шеф, не глядя на меня. – Ваша последняя программа обвалила нам все рейтинги.

Я вышла на крыльцо, закурила и, опомнившись, тотчас погасила сигарету. Зазвонил телефон – на дисплее высветилось «Любимый». Так, если и муж сейчас скажет, что ничем не может меня обрадовать, то с заказом я, пожалуй, определилась. «Порцию стрихнина, пожалуйста! С кремом из цианистого калия». Но любимый всего лишь поинтересовался, купить ли хлеба – он как раз проходил мимо булочной. Я заказала багет с отрубями – по совету гастроэнтеролога…

… Субботнее утро выдалось прогнозируемо безрадостным. Оставив мужа решать с Мишкой задачи про квадраты, вписанные в окружности, я отправилась в аптеку – с целым рулоном рецептов, исписанных медицинскими иероглифами. Помимо лекарств, врач прописал мне положительные эмоции, но их в аптеке не купишь… Рассчитываясь на кассе, я задавалась вопросом: «За что?»

Говорят, духовно зрелые люди формулируют этот вопрос по‑другому: «Для чего?» Я послушно спросила себя: «Для чего? Для чего мне эти испытания? Для того, чтобы в очередной раз удостовериться в том, что прошла та благословенная пора, когда можно было безнаказанно курить и питаться бутербродами и кока‑колой? И в том, что родительские амбиции по поводу сына‑Лобачевского лишены всяких оснований? Или в том, что как журналист я потеряла нюх, что для телевизионщика – синоним профнепригодности?.» Я пыталась проанализировать, чем же «целевой аудитории» так не угодил сюжет об Анне Павловне, работая над которым, я ощущала холодок в груди от причастности к тому, что мои коллеги называют уходящей натурой. Даме восемьдесят три года, балерина, танцевавшая в Большом еще в эпоху индустриализации, фаворитка Сталина, до сих пор садится на продольный шпагат! Когда она сделала это на потертом паркете в своей крошечной «однушке», оператор чуть не выронил камеру от изумления. Правда, без моей помощи Анне Павловне встать не удалось, но это такие мелочи!.. Разве ее жизнь, полная невероятных событий и поступков, не интереснее «стописятпятого» развода Ким Кардашьян или очередной пластической операции Линдси Лохан?! Кажется, этот вопрос я задавала всем кому не лень. Коллега Стас изрек нечто глубокомысленное по поводу потакания вкусам большинства, корреспондент Людочка презрительно скривила губы: «Старушатина!» Даже любимый муж сказал, что истории Анны Павловны он бы предпочел новую серию «Фарго». «Понимаешь, – начал он оправдываться, – твоя Анна говорит слишком острые вещи, думать заставляет, а мне после рабочего дня хочется расслабить мозг…» Так у нас и так все телевидение только и делает, что расслабляет то, что у зрителей осталось от мозга!..

Если бы я верила в то, что наша жизнь – это зебра, я бы сейчас должна была только радоваться – впереди у меня безбрежная ослепительно белая полоса! А если бы я верила в знаки судьбы, я бы уже давно успокоилась и настроилась на лучшее. Ведь с самого утра меня преследует песня «Don’t worry! Be happy!» – сначала в маршрутке, потом в аптеке. Теперь вот здесь – в кафе, где я устроилась за уютным столиком заесть горе ореховым пирожным. Хорошая песня – я даже поймала себя на том, что непроизвольно начала подпевать Филу Коллинзу. Странно, что именно его версия песни стала популярной… Ведь автор – Бобби Макферрин – поет ее гораздо выразительнее! Я вновь застучала по столешнице пальцами, стараясь придать голосу фирменные макферриновские интонации.

«У вас неплохой голос!» – услышала я вдруг над самым ухом. Это фраза заставила меня нахмуриться – не выношу лести. Автор сомнительного комплимента попросил разрешения присесть рядом и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на стул. Я нахмурилась еще больше. «Скажите уже что‑нибудь!» – взмолился незнакомец. Я выдала ему тираду, в которую вложила все – отчаянье от череды неприятностей, злость от нахальства окружающих, которые беспардонно нарушают мое драматическое уединение, слабенькую надежду на то, что меня наконец‑то оставят в покое. Я говорила так страстно и обличительно, что, кажется, даже брызгала слюной. Незнакомец все это время очень внимательно слушал меня, время от времени удовлетворенно кивая и улыбаясь. «Сумасшедший», – мелькнуло у меня в голове, и я замолчала. «Не останавливайтесь!» – вскричал мужчина, хватая меня за руку. От неожиданности и возмущения я чуть не пролила на себя чай и разразилась очередным монологом – еще более экспрессивным. Незнакомец блаженно прикрыл глаза…

Около столика материализовался официант с вопросом, все ли у нас хорошо. Мой странный собеседник заверил его, что у нас все просто отлично. Только я собиралась едко выразить свои сомнения по этому поводу, как он произнес фразу, после которой язвительное замечание встало в горле комом. Незнакомец сказал: «Ничем не могу вас обрадовать!» Он что, издевается?! Я залпом допила чай и сделала попытку встать. Безуспешную. Потому что следующее предложение мужчины буквально пригвоздило меня к стулу. «Я знаю, что сейчас у вас все плохо. Обрадовать вас тем, что все станет хорошо через секунду или через день, я не могу. Но если вы прочитаете мне стих или любой отрывок из любимого произведения или… вот (он достал из кармана смятую газету)… хоть абзац из передовицы, я вам точно скажу, когда все наладится». Я мрачно заметила, что у меня все наладится только после того, как я вылечу гастрит, а мой сын исправит двойку в четверти, и, повинуясь гипнотическому взгляду собеседника, прочитала пару строк о международной политической обстановке. Кажется, в статье речь шла о ядерных запасах и дефиците толерантности… Не знаю, почему, но это привело незнакомца в полный восторг! «Это именно то, что нужно!» – воскликнул он.

Что нужно, кому нужно?!.. Я вдруг почувствовала себя страшно усталой. А мне еще обед готовить, уборку делать, диктант вместе с Мишкой писать… Я извинилась перед своим чудаковатым собеседником. Он, как ни странно, не стал меня удерживать. И не позволил заплатить за чай с пирожным. Сказал, что обязательно меня найдет. Ага, как же! Ведь телефон я ему – на полях газеты – черкнула неправильный…

Но Григорий Иванович меня все‑таки нашел. Обещал как‑нибудь рассказать, чего это ему стоило. Он ни капельки не рассердился на меня за то, что я ввела его в заблуждение – по‑моему, он до сих пор верит, что я сделала это случайно. Григорий Иванович – добрый и заботливый. Несмотря на то, что я давно уже вылечила свой гастрит, он подкармливает меня диетическим печеньем, которое мастерски печет его жена. И Мишкиными успехами по геометрии постоянно интересуется. У Мишки, кстати, с точными науками все хорошо – мы его в гуманитарный лицей перевели. И на работе у меня все наладилось. Я ее поменяла. Теперь я работаю у Григория Ивановича – в аудиостудии. Говорят, у меня какой‑то очень редкий голос – с какими‑то там фантастическими модуляциями и обертонами, обусловленными анатомическим строением связок. Не знаю… Когда я начитываю у микрофона редкие произведения Костенко и Антонича, я меньше всего думаю о своих связках. Я думаю о Костенко и Антониче… А еще об Анне Павловне и тысячах таких же, как она, – талантливых, но забытых. Григорий Иванович обещал, что новая серия аудиокниг будет посвящена таким, как она. «Но это же старушатина! – осторожно усомнилась я. – И не соответствует духу времени». Григорий Иванович сокрушенно пожаловался, что всегда был плохим бизнесменом.

 

Домик в деревне

 

Когда осень переваливает за экватор, я всегда с тоской вспоминаю лето. Но не глянцево‑целлулоидное лето средиземноморских курортов, а пастельно‑абрикосово‑зеленое, словно пудрой припорошенное лето в деревне. В детстве я все каникулы проводила у бабушки, и с тех пор ощущение того, что лето должно быть именно таким – с пылью на босых ногах, молочным, восхитительно‑немытым огурчиком прямо с грядки и подернутой паром поверхностью пруда поутру – не оставляет меня…

Я бросила в распахнутую пасть чемодана еще пару кофточек и капри. У нас с мужем отпуск, у Маргариты – каникулы. Мы собираемся на море. Не забыть бы любимую Маргаритину книжку – «Про козленка, который умел считать до десяти».

Бабушкину безымянную козу я любила с такой же неистовой силой, с какой ненавидела ее молоко. Но мама сказала, что я должна пить его «во имя здоровья»… Поэтому, когда коза возвращалась с пастбища, я испытывала смешанные чувства: с одной стороны, вернулась подруга, для которой у меня припасено угощение – корочка от пирога и букет свежесорванных полевых цветов, с другой – приближалось время вечерней дойки. Я часто воображала козу своим боевым конем. Правда, она не разрешала себя седлать и против того, чтобы я водила ее на уздечке, тоже категорически протестовала, мне приходилось довольствоваться тем, чтобы сидеть с ней рядом и рассказывать о наших совместных подвигах во имя освобождения какой‑нибудь сказочной страны от гнета какого‑нибудь сказочного деспота. Коза жевала и время от времени энергично встряхивала бородкой. Мне казалось, что она так выражает свое мнение.

Бабушка подозревала рогатую в преступном сговоре с гусями. Дело в том, что коза любила тереться боками о сетчатую изгородь сада, а гуси ходили за ней по пятам (если только у козы бывают пятки) и общипывали нежные смородиновые листочки, которые высовывались сквозь ячейки сетки. Я никогда не препятствовала этому. Во‑первых, гусей я тоже любила и мне было приятно, что они получают зеленое лакомство. А во‑вторых, птичьи проказы в какой‑то мере уменьшали объем моей трудовой повинности: собирать смородину казалось мне очень трудным и скучным делом. И даже фантазии о том, что среди ягод есть один волшебный шарик, съев который, научишься понимать язык животных, не помогали…

Интересно, кто теперь собирает смородину в бабушкином саду? По всем законам мироздания, это должна была бы делать моя дочь. Но Маргарите уже шесть, а корову она видела только на картинке и до недавнего времени – спасибо рекламе – была уверена, что существует фиолетовая разновидность этих животных. И бабушка у Маргариты – элегантная дама в шляпе и с модельной стрижкой. Которая делает маникюр чаще, чем я.

…Помню, бабушкины большие натруженные руки никак не пролезали в горлышко трехлитровой банки, на дне которой спрессовалось несколько кусочков засоленного мяса. (Даже после появления холодильника в ее доме, бабушка еще долго практиковала такой способ заготовки мяса). Доставать его приходилось мне. Как же я ненавидела эту экзекуцию соленой банкой, ведь руки у меня по локоть были в царапинах. За них спасибо бабушкиной кошке – она была непримиримо настроена против купаний в корыте, полном дождевой воды. После безуспешной борьбы за ее гигиену я решила, что животных нужно приучать к водным процедурам сызмальства, поэтому кошкины дети выросли чистыми. Хоть и недовольными.

…Наш с Маргаритой кот Ренуар тоже часто бывает недовольным. Главным образом тем, что ему отказывают в праве спать там, где ему заблагорассудится. А так как благорассудится ему чаще всего на полках со свежевыглаженным бельем, то можно понять причину его непреходящей ипохондрии.

Я изгнала Ренуара из чемодана, где он улегся на Маргаритиных футболках с намерением хорошенько переварить обед, и подумала: а слабó сейчас сдать путевки и поехать с Маргаритой в деревню? Конечно, слабó. В том доме уже давно живут чужие люди. А конец октября в ста километрах от последнего асфальта – это непролазная грязь. К тому же муж уже настроился на дайвинг…

А ведь он тоже, когда был маленьким, все летние месяцы проводил в деревне. Только в России. Интересно, вспоминает хоть иногда? И почему он никогда не рассказывал мне о своей бабушке? Или рассказывал, а я забыла?..

Как только самолет взлетел и Маргарита заснула, я спросила мужа о том, давно ли он был в тех местах, откуда родом его предки. Он удивленно замер, но через минуту настал черед удивляться мне. «Я всегда подозревал, что ты ведьма», – улыбнулся муж. Оказывается, два месяца назад, будучи в командировке в России, он заехал в свою родную деревню. И почувствовал, как только спрыгнул с автобусной остановки, что будто бы и не было этих двадцати лет разлуки. Он снял ботинки, и, отвечая на приветствия местных жителей, пошел до бабушкиного дома босиком. И чем меньше шагов оставалось до него, тем громче звучал в его голове рефрен: «Его нужно вернуть, его нужно вернуть…» Пусть заброшенный и потемневший. Пусть с одичавшим садом и покосившимся крыльцом. Пусть… Зато здесь каждая половица помнит его, маленького…

«Я так боялся, что ты не поймешь», – сказал муж. «Когда вернемся, нужно будет купить резиновые сапоги», ответила я.

 

Письмо

 

Я не Лайза Минелли и даже не Кристина Агилера, чтобы годами и десятилетиями удерживать раз и навсегда завоеванный Олимп. Таких как я – второсортных певиц третьего эшелона – тысячи, если не миллионы… Впрочем, даже имей я голос как у Робертино Лоретти, мне вряд ли удалось бы устоять перед искушенным и пресыщенным слушателем. Сейчас артистам нужно что‑то бóльшее, чем выдающиеся вокальные данные – например, умение непринужденно продемонстрировать на сцене отсутствие нижнего белья. Этим приемом я владею в совершенстве. Но злоупотреблять им – значит заслужить репутацию «поющих трусов». Вернее, «беструсов»… В общем, во всем нужно знать меру, как говорит мой продюсер, а в свободное от выступлений и репетиций время – постоянно искать и находить новые способы удержать любовь зрителя.

Взглянув в зеркало, я спохватилась – опять складка между бровями! Я открыла баночку с фирменной маской anti‑age. Тщательно втирая в лоб зеленую массу, я перебирала в уме варианты. Хорошо бы с помпой выйти замуж – за неимением олигарха, можно и за скандального художника или даже политика. А потом с такой же помпой развестись. Это банально, но говорить об этом будут. Месяца три. Можно выиграть какой‑нибудь престижный музыкальный конкурс. Но продюсер и так стонет, что расходов на меня больше, чем доходов от меня. Можно принять участие в какой‑нибудь звездной телепрограмме: съездить на необитаемый остров, войти в клетку с тигром, освоить коньки… Но все это было, приелось и надоело. Нужно придумать что‑то такое, чтобы все вздрогнули. И зажмурились. А когда открыли глаза, схватились за сердце.

И тут меня осенило. Я даже перестала массировать межбровье – настолько простым и гениальным показалось мне то, что я должна сделать для упрочения своих позиций в шоу‑бизнесе. Я должна умереть.

То есть объявить о том, что я умираю. От какой‑нибудь неизлечимой болезни. От ретровирусного иммуноглобулинового синдрома, например, если такой существует. Нужно срочно дать задание нашей пиарщице Леночке, чтобы нашла какую‑нибудь смертельную, но приличную болезнь. И немедленно сесть на диету! Трогательная худоба и трагическая бледность – то, что доктор прописал. Что еще? Заказать несколько нарядов в черной и серой гамме – эти цвета выгодно подчеркивают бескровные губы и тени под глазами…

Мозг лихорадочно соображал, а сердце радостно пело. Я уже видела, как ломится публика на последние гастроли умирающей певицы. Как несут цветы, словно венки. Как взрываются интернет‑форумы, обсуждая «надломленные жесты», глаза, «полные уже нездешнего света», и «перезвон погребальных колоколов в голосе»… Найдутся, конечно, и те, кто справедливо усомнится в правдивости истории, но ксерокопия медицинского заключения, якобы выкраденная из клиники, заткнет всем рты. Труднее будет с теми, чей цинизм окажется сильнее моего, кто не поверит в то, что находясь в здравом уме и светлом рассудке, можно так кощунствовать. Как я могу им противостоять? Демонстративно заказать надгробие? Я еще не знаю. Я подумаю об этом завтра…

…Завтра наступило быстрее, чем я могла ожидать. За несколько недель «смертельной» пиар‑кампании я превратилась в персону, с которой считаются. Райдер, в котором дешевая минералка уступила место «Эвиану», безымянная ветчина – мраморной говядине, а «приличный» гостиничный номер – роскошному пентхаусу. Спонсоры выстраивались в очередь, чтобы поучаствовать в реализации моих творческих замыслов. Успеть поучаствовать. Ведь согласно ежедневно обновляемому бюллетеню на моей страничке в Facebook, дела мои были плохи. Диета на основе яблочного уксуса, помимо бледности, истончила мой и без того зыбкий силуэт донельзя. Поддерживая легенду, я один раз отменила концерт, а два раз под дверями служебного входа демонстративно дежурила «скорая».

А еще меня завалили письмами… И электронными, и бумажными. Как ни странно, в наш цифровой век оказалось немало поклонников старомодного эпистолярного жанра. Первые письма я, конечно, читала и усиленно уговаривала себя не чувствовать вину за свой обман. Скоро я так преуспела в этом, что в какие‑то моменты даже верила в то, что страшная болезнь подтачивает мои силы. И мне становилось ужасно жаль себя – такую неприкаянную, обреченную и одинокую. Да, меня поддерживают, мне сочувствуют, но разве не все мы приходим и уходим в этом мир одинокими?.. Эту фразу я произнесла на последней пресс‑конференции и в шквале аплодисментов явственно услышала всхлипывания и сдавленные рыдания.

Но чувство жалости быстро сменялось другими – сначала эйфорией и азартом от полных залов и стремительно увеличивающегося счета в банке, потом – усталостью и наконец апатией. Сожалела ли я о том, что так безбожно обманываю своих поклонников? Это чувство я душила в зародыше. В конце концов я никого не убиваю. Кроме себя… А это мое личное дело. Правда, мой продюсер считал по‑другому, но я об этом пока еще не знала…

Оно не могло не прийти, это письмо. Возможно, детдомовская девочка, написавшая его, была рождена для того, чтобы спасти меня… «Не бойся! Моя кошка недавно умерла – я попрошу ее, чтобы она встретила тебя у ворот, чтобы тебе не было там страшно и одиноко. Она белая с черными пятнами на лбу и правой лапке. Ты ее сразу узнаешь. Ее зовут Китти». На этих строчках слезы вдруг полились рекой, словно долго сидели в засаде и наконец‑то решили выбраться на волю. Мне стало так стыдно, как не было с тех пор, как в детстве мама застала меня поедающей гранат, припасенный для больного брата.

«Пора заканчивать этот фарс!» – сказала я продюсеру, припудрив следы недавних слез. «Помирать собралась?» – весело поинтересовался он. Я удивленно воззрилась на него. Но оказалось, моя идея счастливого выздоровления «коммерчески нецелесообразна». «Поправишься – и через неделю тебя все забудут. Здоровые никому не интересны. Исчезнешь с горизонта. Ты этого хочешь?» – спросил продюсер.

Я не знала, чего я хочу. Зато я знала точно, чего НЕ хочу.

Уложив в сумку альбомы, фломастеры, краски, детские книги, несколько ярких платьиц и футболок, я положила сверху конверт от девочкиного письма с обратным адресом. Не знаю, как дотащу все это. Ведь служебной машины меня лишили. А мне надо еще заехать на Птичий рынок – купить котенка. Я буду искать белого с черными пятнами на лбу и правой лапке.

 

Очень счастливое место

 

«Осенние дни с детства напоминают мне бусины – круглые, блестящие, разноцветные. Ярко‑голубая с белыми, словно сахарными, вкраплениями – это небо. Оранжево‑розовая, точно припудренная – персик. Зеленая с мерцающей золотой пылью внутри – листья, которым скоро суждено завять и опасть. Но что‑то стало происходить со мной – то ли зрение хуже, то ли нагибаться лень, но бусинок я нахожу все меньше и меньше. Чаще попадаются ржавые шестеренки и винтики…»

Лера оторвала взгляд от написанного и посмотрела в окно. Сентябрь выдался просто волшебным! Сейчас бы распахнуть окно и улечься грудью на подоконник, позволяя теплому душистому воздуху волнами входить в легкие, наполняя их энергией и силой! Но нужно сидеть, писать и дышать мертвым кондиционированным воздухом. Лера вновь перевела взгляд на монитор и задумалась. Что‑то в написанном было не так… Но что?.. И как это исправить? Лера остро позавидовала своему заму Лариске. То есть Ларисе Степановне, конечно… Но Лера точно знала: в своем загородном домике строгая и требовательная «замша», как называют ее девочки в редакции, размякает и теплеет…

Лариса с трудом разогнула спину и положила на стол еще одно яблоко. Плодов было столько, что казалось, Лариса сама скоро превратится в яблоко. Черт бы побрал эту яблоню – все плодоносит и плодоносит! И все бы ничего, если бы не наставления свекрови о том, что «урожай всенепременно следует реализовать». То есть наварить из яблок варенья, джема, насушить их на зиму и даже заморозить ломтиками. И хоть бы один из обормотов помог!.. Женщина пнула ногой ствол – очередное яблоко упало ей на голову и отскочило в траву. Лариса помянула всуе Ньютона и, подняв спелый плод, зачем‑то посмотрела сквозь него на солнце. Яблоко было таким зрелым, словно налитым медом до краев, что казалось, просвечивали семечки. Лариса с грустью подумала о том, как давно не брала в руки холст и краски… Вот если бы она была в Италии, как сейчас Кристинка, тогда конечно! Тут тебе и золотая охра солнца, и невозможная лазурь моря, и гуаровая камедь оливы, а главное – масса свободного времени и никакой яблочной повинности… Пиши – не хочу!

Кристинка не хотела. Ни писать, ни читать, ни решать кроссворды. Жара стояла такая изнуряющая, что даже пятизвездочные кондиционеры не справлялись со своей задачей. А что самое обидное – море, дразня, подставляет свои ласковые прохладные ладони и манит, манит… Но на пляже метровыми буквами на пяти языках написано «ПЛАВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО!» – в прибрежную акваторию прибило многокилометровый остров из бытового мусора, и вода теперь напоминает токсичный бульон. Кристинка передернула плечами, вспомнив съемки с вертолета во вчерашнем телерепортаже – в этом громадном конгломерате отходов в единое целое слились полиэтиленовые пакеты, консервные банки, пластиковая упаковка, бутылки… Какие миазмы, наверное, источает это месиво на таком адском солнце! То ли дело в Веллингтоне, куда отправилась в отпуск Ира! В это время года там, кажется, царит блаженная экологически чистая прохлада и вокруг никого в радиусе ста километров. Или это в Австралии никого вокруг?.. Кристинка в изнеможении закрыла глаза и представила себя на месте Иры.

«Врагу бы не пожелала оказаться на моем месте!» – подумала Ира, с ожесточением вынимая из сумки зонт и ветровку, которые засунула туда полчаса назад. И которые вновь займут свое место в сумке через час с небольшим. И так целый день! Плюс нескончаемый ветер. Ну и климат!.. Успокаивает одно: Ира здесь все‑таки по делам, а не на отдыхе. Она учит английский в компании таких же великовозрастных студентов, которые потеряли надежду освоить язык Шекспира и Лондона на своих широтах и решили «окунуться в языковую среду». И ветер в этом смысле ей, Ире, подмога. Он задувает в уши спряжения неправильных глаголов и выдувает все мысли об N. И вообще настраивает на перемены… Но с другой стороны, пустота в голове – легкая и звенящая – преобразуется в гнетущий вакуум в сердце. И от этого не знаешь куда деваться… Ира в двадцатый раз за день сложила в сумку куртку и раскрыла над собой зонт. Ветер рванул его – ткань затрещала. Ира подумала: а вот выдержал бы зонтик, если бы его вместе с прилипшей к ручке Ирой подняло в воздух и перенесло прямо к N? Позволив ветру унести прочь эту глупую и иррациональную мысль, Ира зашагала в сторону учебного корпуса.

N согнул указательный палец крючком и постучал в дверь с табличкой «Главный редактор». Лера обрадовалась, увидев на пороге любимого автора: хоть кто‑то отвлечет ее от нескладывающегося «письма редактора». «А я уезжаю, Валерия Степановна», – сказал N, кладя на стол флешку с выполненным заказом редакции. Лера поинтересовалась, далеко ли, а главное – как надолго, ведь колонка «Устами мужчины» не терпит пустоты. «В Москву», – ответил N, дипломатично опустив еще один транзитный пункт – Сеул – на пути в столицу Новой Зеландии. А Лера, услышав о Москве, вдруг вспомнила о своем друге‑художнике, у которого недавно прошла выставка работ, выполненных в модном стиле стимпанк. Пазл сложился! Теперь Лера знала, что делать со ржавыми железяками в своем «письме редактора»! Когда жизнь вместо бусин подсовывает всякий хлам, просто сумей сделать из него модное украшение. Уф!.. Лера поставила точку и потянулась – на выходные, после сдачи номера, с чистой совестью можно ехать к Лариске в гости.

Лариса внимательно посмотрела на рисунок младшего сына – его яблоко получилось оранжево‑фиолетовым, и юного художника нисколько не волновал тот факт, что его творчество несколько искажает реальность. А у старшего – яблоко проткнуто стрелой. Аллюзия с Амуром или ассоциация с игрой в Тиля Уленшпигеля?.. Но самое красивое яблоко получилось у свекрови – живое, словно до краев налитое медом, с просвечивающими семечками. Она подняла на Ларису сияющие глаза и с чувством сказала: «Это красивее, чем варенье!» Лариса весело чертыхнулась про себя, выстроила в ряд четыре натюрморта – вместе со своим – и подумала, что к приезду подруг готов вернисаж. В кармане коротко пискнул телефон. Эсэмэска от Кристинки. Легка на помине! «Жизнь прожита не зря! – писала подруга из Италии. – Сегодня я спасла кита!»

Кристинка чувствовала себя очень странно. Все вокруг – жара, усталость, суетные проблемы – не имеет никакого значения, когда ладони еще помнят гладкую шелковистость огромного морского обитателя… Кит выбросился на берег в соседней бухте. Экологи сказали, что причиной тому – катастрофа с мусорным островом. «Зеленые» в срочном порядке организовали транспортировку морской воды из чистой акватории, но без помощи добровольцев они бы не справились. В обязанности Кристинки входило непрерывно лить воду на голову кита, пока спасатели готовились перевезти жертву экологии в безопасное место. Один раз кит открыл глаз и посмотрел прямо на Кристинку. «С благодарностью», – убежденно сказал муж, впервые за неделю отдыха оторвавшийся от халявного пива.

Телевизионщики держали общественность в курсе – вот кит перемещен в район острова Тасос, вот он выпущен из пут транспортировочной люльки, вот сделал первое движение плавником, вот махнул хвостом и, обдав камеры брызгами, погрузился в глубину. Столпившиеся у телевизора в фойе люди дружно зааплодировали, переглядываясь друг с другом и счастливо улыбаясь. Кристинка тоже улыбалась и хлопала в ладоши. Муж взял ее за руку и предложил пройтись по побережью: вдруг там, не дай бог, еще кто‑то выбросился?!.

N отошел от телеэкрана в аэропорту и подумал, что напоминает себе того кита: совсем недавно ему словно не хватало воздуха, а сейчас он принял Самое Важное Решение и чувствует себя вольным и счастливым. Странно, что мысль о женитьбе ассоциируется у него со свободой… Главное, чтобы у Иры она ассоциировалась с ним и только с ним. N посмотрел на часы – до встречи оставалось пять с половиной часов.

Ира во сне прижалась щекой к подушке. Ей снился зонтик, который несет ее в какое‑то очень счастливое место.

 

Пароль – скрипка

 

«Пицца – это как симфония!» – разглагольствует Слава, подцепляя вилкой аппетитный кусочек «Маргариты». Я смотрю на него, подперев щеку ладонью. Он с удовольствием жует и продолжает: «Сыр – это определенно струнные. Если пармезан, то оркестр звучит пронзительно, если моцарелла – то мягче, нежнее…» Я улыбаюсь и отпускаю какое‑то замечание в тему, почти на физическом уровне ощущая, как все ингредиенты пиццы превращаются в витамины и минералы и наполняют Славу силой, выносливостью, здоровьем – всем тем, что так необходимо человеку, которому предстоит дальняя дорога. Глаза заволакивает туман. Не потому, что Слава уезжает – я привыкла к его гастролям. Не потому, что так скоро и так надолго, – я ему верю. Я не верю себе… С некоторых пор мое тело перестало быть мне подконтрольным…

Слава откладывает вилку: «Что с тобой?» Я мотаю головой – просто задумалась. Слава шутит: лучше бы я задумалась над тем, как поскорее открыть себе шенген. Он ждет меня в гости – куда‑нибудь в Милан или Берлин, а я… Я кладу Славе на тарелку еще один ломтик пиццы. Он орудует ножом и вилкой и рассуждает о тесте: «Это основа основ – как ударные. Как они задают ритм, так и звучит произведение». «Звучит?» – спрашиваю я, улыбаясь. «Еще как!» – закатывает глаза Слава. И начинает отстукивать черенком вилки ритм. Я с энтузиазмом подхватываю: лишь бы он ничего не заподозрил! И в друг вилка выскальзывает у меня из пальцев. Я сетую на свою неловкость – надеюсь, это звучит не слишком фальшиво. Скоро таких неловких движений будет все больше и больше. Хорошо, что Слава этого не увидит…

После обеда я убираю тарелки и провожаю Славу на репетицию. На последнюю перед отъездом – завтра в это время оркестр, в котором мой муж играет на флейте, уже будет на полпути к Франкфурту‑на‑Майне. Подруги дружно крутят пальцем у виска – как можно молодого, красивого, талантливого мужчину отпускать одного в полную соблазнов Европу на целый месяц?! Я отмалчиваюсь. Что они могут понимать… Протирая посуду и, машинально отмечая, что пальцы становятся все непослушнее, я вспоминаю последний разговор с Галкой.

«Что ты будешь делать?» – испытующе смотрит на меня Галка. Я пожимаю плечами. Мало ли что – дел полно накопилось: нужно пересадить цветы, сделать Леону прививку, навести порядок в письменном столе… Галка сердится: «Я тебя глобально спрашиваю! Что ты собираешься делать? Вот так сидеть и ждать его месяцами, пока он по европам раскатывает?!» Почему‑то все мои подруги убеждены, что Славина работа – это так, дудеть в дуделку. Только я знаю, какой это адский труд, и боль, и пот, когда пальцы и горло деревенеют от усталости, а трель не получается такой воздушной, какой ее задумал композитор… Но я не стану всего этого говорить Галке. И на ее «глобальный» вопрос отвечать не стану. Потому что я сама только совсем недавно узнала ответ на него…

Первым делом я соберу свои вещи. Только самое необходимое – там, куда я еду, шпильки и шелковые блузки неуместны. Потом разберу все бумаги – квитанции, счета, книжки за электричество и кабельное. Славе придется приобщиться к решению бытовых вопросов. И свою любимую пиццу ему придется научиться печь. Рецепт я примагничу к холодильнику. Пармезан – скрипка, гауда – виолончель…

Потом я отвезу Леона к свекрови – они обожают друг друга! Придется ей что‑нибудь наврать относительно моего местопребывания… А не хочется – она хорошая женщина. Правда, слишком проницательная. На днях спросила, давно ли я была у врача.

Потом я вымою квартиру – два раза с порошком, выстираю занавески, выбью пыль из ковров и мебели. За целый месяц пыль, конечно, осядет снова, но мне почему‑то очень хочется хорошенько вымыть квартиру – два раза с порошком… И наконец я сяду за письмо. Это самое сложное. Но я верю, что найду правильные слова и что Слава меня поймет.

… Сентябрь в деревне – самый благодатный месяц. Медовые яблоки, крепкая тыква, парное молоко. Мне полезна такая диета. Ковыряться в огороде в меру сил тоже полезно. Я принимаю таблетки, не особенно веря в них. Свежий воздух кажется мне более целебным, чем «химия». Раз в два‑три дня я езжу в райцентр и захожу в Интернет‑кафе – отправить свой очередной опус в электронный журнал и почитать новости культуры. Гастроли Славиного оркестра по Европе проходят очень успешно. Я словно вижу толпы восторженных ценителей классической музыки, слышу аплодисменты и чувствую ароматы множества пестрых букетов. Когда‑то придет тот день, когда я не смогу ни видеть, ни слышать, ни нюхать. Надеюсь, я умру до того, как это случится. А Слава будет играть. И другая – здоровая и крепкая – женщина будет печь ему пиццу, растить его детей и переворачивать страницы нот на его пюпитре. Все справедливо. Единственная несправедливость заключается в том, что экспериментальное лекарство от моей болезни стоит столько, что не хватит, даже если продать мою квартиру в центре города и Славин раритетный рояль, доставшийся ему от прадеда. И гарантии никакой. Поэтому пусть лучше все останется как есть… А я не пропаду. Мой колумнистский[1] труд оплачивается, конечно, смехотворно, но много ли нужно деревенской жительнице?.. Тем более, что местные привыкли расплачиваться молоком и творогом – за уроки рисования, которые я даю их детям. И я буду их давать, пока кисточку не придется привязывать к пальцам…

Сентябрь уже перевалил за середину, как спелое сочное яблоко, готовое упасть прямо в подставленные ладони. Я еду на подводе «в город» – сосед дядя Харлампий согласился подвезти. Закрытыми глазами ловлю лучи солнца сквозь листву лип, густо растущих при обочине, и вполуха слушаю, как сосед ругает девку за дурость. Девка – это я. А дурость моя заключается в том, что я таскаюсь «в город незнамо зачем» вместо того, чтобы варить варенье, доить козу и вообще… Посмотрим, что он скажет, когда Сонечка, его дочь, преподнесет отцу в подарок его портрет в казацкой шапке. У девочки определенно талант… Но я и вправду зачастила в райцентр – с недавних пор на привокзальной площади начал играть флейтист. А рядом на вывеске дешевой забегаловки написано: «ПИЦЦА». И я на пересечении этих двух лучей чувствую себя так, словно Слава не за тридевять земель от меня, а где‑то рядом… Вдруг мне захотелось пиццы – вот этой привокзальной, дешевой и наверняка не имеющей ничего общего с шедевром итальянского кулинарного искусства. Я толкнула дверь кафе. Внутри все оказалось чище и уютнее, чем я предполагала. И ватрушка с сыром и помидорами оказалась вполне съедобной. А недостаток соли я щедро компенсировала слезами… Сквозь открытые окна доносились чарующие трели флейты. Как было бы гениально, если бы уличный музыкант оказался… Славой! Который, оказывается, прервал гастроли, не дождавшись от меня ни одного ответа на e‑mail и устав слушать «Абонент недоступен» в трубку. Который обзвонил всех друзей и знакомых, включая редактора электронной газеты, где я веду колонку. Который вышел на хакера, установившего месторасположение человека, раз в несколько дней высылающего в редакцию материалы. Который приехал сюда, в этот богом забытый райцентр в тщетной попытке разыскать свою сумасшедшую жену. Который, стоя у меня за спиной, сейчас произнесет: «Пармезан – скрипка, рокфор – контрабас…» Я резко обернулась. За спиной маячила официантка, уныло протирающая столы сомнительного вида тряпкой. У меня внезапно пропал аппетит, а звуки флейты за окном показались резкими и фальшивыми.

Домой я вернулась в отвратительном настроении. Суставы крутило больше обычного. Не раздеваясь, я рухнула в кровать. Хозяйка крикнула через дверь, что мне пришло письмо. Потом, все потом… Я закрыла глаза и тут же распахнула их: кто мог прислать сюда письмо?! Никто не знает, где я. Дрожащими руками я надорвала конверт – оттуда вывалилась целая куча документов. Мой загранпаспорт… Разве я не взяла его с собой? Банковская карточка на мое имя. Электронный билет. Тоже на мое имя. Так, куда летим? Ага, в Женеву. И буклет медицинского центра, специализирующегося на проблемах, подобных моим. «Не соблаговолит ли госпожа такая‑то посетить клинику в рамках курса экспериментальной терапии под эгидой ВОЗ?» Госпожа, может, и соблаговолит, но… черт побери, что все это значит?! Я потрясла конверт – выпал листок бумаги. В нем была всего одна строчка: «Ты явно что‑то пропустила в рецепте пиццы. У меня ничего не получается. Приезжай, а то я умру с голода! Пароль на карточке – “струнные”».

 

Флоксы, кажется…

 

Я стояла перед входом в театр и страшно злилась. Дашка по своему обыкновению опаздывала, и я чувствовала себя как таракан на свадебном пироге. У каждой проходящей мимо девицы читалось в глазах: что, не пришел?..

– Привет.

Если бы меня спросили, что выглядит более по‑дурацки – Петровская улыбка или букет в его руке – я, право же, затруднилась бы с ответом.

– Как вы меня нашли?

– Во‑первых, не как, а для чего, а во‑вторых, не забывайте, кто я по профессии.

«Не забывайте»! Как будто можно забыть, что список твоих поклонников пополнился самым докучливым экземпляром – бывшим выпускником Академии МВД.

– Вы что, следили за мной?!

– У нас это называется «вел».

Час от часу не легче! Мало того, что Петров названивает мне по пять раз в день, приглашает на разные странные мероприятия (в том числе, на отчетный концерт самодеятельности в своем угрозыске), так теперь еще начал применять ко мне свои методы работы!

– И зачем?

– Чтобы жениться! Чтобы вместе построить дом – я, кстати, из всех стройматериалов предпочитаю клинкерный кирпич. Только давайте сразу трехэтажный, чтоб детишкам просторно было.

Вы слышали не очень приличный чавкающий звук? Это отпала моя челюсть!

– Мы с вами еще даже на «ты» не перешли, а вы меня уже замуж зовете.

– А вы бы как хотели – чтобы сначала постель, а потом «Ой, а как тебя зовут?»?

Поддел. Серьезный такой… А цветы красивые. Флоксы, кажется. Где же Дашка?! И тут меня осенило: это все она подстроила!

– Это Даша вам сказала, что я здесь?

– Звягинцева Дарья Александровна, 1989 года рождения, проживающая по адресу Чкаловская, 7 / 44? Нет, не она.

У меня похолодело в районе седьмого позвонка. Петров что, на всех моих друзей досье завел?! Страшно представить, что он нарыл про меня…

– Ой, чуть не забыл! Подержите‑ка!

Петров сунул мне в руки букет, а сам полез в карман. Кажется, я знаю, что он сейчас оттуда достанет…

– Одно мне, другое – вам.

Кольца какие‑то … не золотые. Вот жлоб!

– Это кобальт. В десять раз прочнее золота. Я решил: хороший символ супружеской верности…

– Хорошенькое же место вы нашли для объяснений!

Сказать, что я раздосадована – ничего не сказать. Мы теперь как два таракана на свадебном пироге. Он бы еще на колено встал и серенаду спел!

– Я хотел нанять музыкантов, но подумал, что вы рассердитесь…

Ну, слава богу, он наконец‑то подумал!

– Я не хочу, чтоб за меня все решали.

– Все – не буду. Цвет обоев в детской выберем вместе.

– Да вы не поняли! Я вообще не готова к серьезным отношениям.

Петров спрятал коробочку в карман.

– Зато я готов – ждать, сколько угодно.

По всем законам жанра позвонила Дашка и сказала, что у нее прорвало трубу в ванной и она так дико опаздывает, что ждать ее мне нет никакого резона. Хорошо, что хоть билеты у меня. Хотя чего ж хорошего? Продам я их, что ли?..

– Пойдемте?

Петров согнул руку калачиком, и мне ничего не оставалось, как прошествовать с ним к входу. Билетерша одобрительно посмотрела на букет и неодобрительно – на меня: наверное, решила, что это я, такая вертихвостка, опаздывающая на представления, не заслуживаю таких красивых цветов и такого благонадежного спутника. Он (спутник) ощутимо мешал мне наслаждаться искусством – его локоть был слишком горячим. Я положила между нами букет, изолируя себя от милицейского темперамента. Шорох полиэтилена привлек внимание перезрелой Джульетты. Она зыркнула в зал – претендует на цветы или подозревает, что кто‑то потихоньку грызет конфеты? Я скосила глаза на Петрова – он смотрел на сцену очень серьезно. Зачем я только пошла на этот спектакль? Была бы Дашка, мы бы хоть посмеялись над ужимками седовласого Ромео и его одышливой возлюбленной. Хоть бы пометку на афише сделали: мол, «Ромео и Джульетта, сорок лет спустя». Я заерзала на кресле, мечтая об антракте.

И тут произошло такое, о чем я сейчас читаю в газетах и чувствую, как волосы на голове шевелятся от запоздалого ужаса…

Сначала раздался резкий сухой хлопок. «О! – подумала я. – Звукорежиссер применил новаторский прием». Потом зал вдруг заполнился белым едким дымом. От мысли о спецэффектах меня отвлек душераздирающий визг Джульетты, скачущей по сцене с кинжалом в груди. Но прежде чем я успела подумать о революционных решениях в оформлении спектакля, что‑то большое и сильное увлекло меня в сторону и закрыло от обезумевшей толпы, ринувшейся к выходу. На периферии зрения валялся сиротливый букет, безжалостно пинаемый ногами. Флоксы, кажется…

Петров пока отказывается рассказывать мне о подробностях теракта в театре. «Служебная тайна», – хмурится он. Зато Дашка каждый день долдонит по телефону о том, что аварию водопровода, не позволившую ей культурно провести со мной досуг, организовало само провидение. Я вежливо поддакиваю, в нужных местах ахаю, а сама неотрывно смотрю на фотографию Петрова. Он сказал мне вчера, что по сравнению с патиссоном у него, конечно, нет никаких шансов. Когда я удивилась, почему майор милиции сравнивает себя с сельскохозяйственной культурой, он сам удивился в ответ.

– Ну, все же девчонки без ума от Патиссона. Который Роберт.

– Я – не все. И потом… Его фамилия Паттинсон.

– Какая разница? Ты же не любишь, когда за тебя все решают.

– Все изменилось. Тогда в театре… Если ты не заметил…

– Давай не будем.

– Давай.

Потом мы дружно обратили внимание, что перешли на «ты». Потом также дружно смутились. Петров неловко сунул мне в руки букет умопомрачительно красивых цветов. Флоксы, кажется…

 

Антракт

 

В моем кармане уже тесно от разноцветных камушков и стеклышек. А их еще так много на этом пустынном пляже – зеленоватых, розовых с блестящими прожилками, серо‑лиловых с в краплениями кварца… И у каждого наверняка своя история. Если бы я была Андерсеном, я бы вытащила все эти истории наружу. Например, розовый, конечно, вобрал в себя отсвет зари… когда двое стояли, направив друг на друга пистолеты, а третья прижимала к лицу кружевной платок… которому суждено окраситься кровью… одного из них…

Но до Андерсена мне, конечно, – как до луны. Я всего лишь Лера Голубева. Ненормальная… Так сказала мама, когда я объявила ей, что на выходные собираюсь на море. Нет, сначала она сказала, что на эти деньги можно купить зимнее пальто и сапоги, а потом, когда узнала, что билеты уже на руках, вынесла вердикт: ненормальная.

Между прочим, понятие нормы в медицине очень размыто! Но говорить ей об этом я, конечно, не стала. Как не стала говорить и того, что море в октябре совсем не то же самое, что море в июле или августе… Я просто пошла в свою комнату собирать вещи.

И вот я здесь. Все, как я хотела… Много воздуха и мало людей. Едва забросив вещи в номер, я тут же спустилась к пляжу. В шум прибоя вкрадчиво вплетались струнные – словно невидимый оркестр играл увертюру той удивительной пьесы, в которой судьба утвердила меня на главную роль. Пустынный берег. Прозрачное, словно спелая виноградина, море. И одиночество… Говорят, страдания шлифуют душу… Вот только о том, как перетерпеть эту боль в процессе шлифовки, не говорят… Но я и сама знаю. Нужно просто взять деньги, отложенные на зимнюю одежду, и поехать туда, где все еще лето. А пальто… Я побултыхала босой ногой в прибое. Кто сказал, что зима вообще придет?! «Не верится, что зима вообще придет, верно?» Я стремительно обернулась. Если бы мы были в Голливуде, обладатель этого низкого хрипловатого голоса оказался бы высоким стройным брюнетом, а его глаза составляли бы достойную конкуренцию морской палитре. Но это был всего лишь администратор моего отеля. Алексей, кажется… Сегодня днем он выдал мне электронную карточку от моего номера – с таким видом, будто это как минимум ключи от пещеры Аладдина. Ничего сверхпримечательного в моей «пещере» эконом‑класса, конечно, не было. Разве что зеркало… Я не совсем представляю себе, каким должно быть венецианское зеркало, но мне кажется – именно таким. От пола до потолка, стертая позолота на керамических виньетках, тусклая глубь туманного зазеркалья… Я в нем себе ужасно понравилась! Именно подкрашивая губы перед выходом, я решила, что здесь, в Ялте, каждый мой жест – это ремарка, каждая деталь одежды – реквизит, а каждое слово – реплика.

Но тут пришел Алексей и нарушил всю мизансцену!..

Впрочем, судьбе‑режиссеру было угодно, чтобы моя ялтинская пьеса прошла в рамках «театра одного актера». Эти два дня у моря пролетели, как сон… И только к вечеру последнего пришло понимание, что всего: пылающих закатов, случайных, почти бабелевских сценок на набережной, голодных чаек, дегустационных подвальчиков, пропахших дубом и пылью, светозарной теплоты солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы поутру – было слишком … в самый раз, чтобы делиться ими с кем‑то еще. Это было бы слишком идеально, как в старых кинокартинах: слишком ярко, сочно и художественно, а от этого меня всегда начинает подташнивать. Как от несоответствия навязанного идеала реальности…

Уже собрав дорожную сумку, я зашла в ванную, чтобы на прощанье полюбоваться собой в венецианском зеркале. Ощущение того, что я сяду в самолет совсем другим человеком, росло и ширилось, и было сродни радости предвкушения. Как перед Новым годом…

«На Новый год у нас скидки», – сказал Алексей, принимая у меня электронный ключ. Я мимолетно улыбнулась – как мое венецианское отражение, которое, кажется, знает что‑то, чего не знаю я. Море в декабре – это совсем не то же самое, что море в октябре…

В аэропорту было шумно и сутолочно. Как всегда в аэропорту. Мыслями я была уже в Киеве – занавес моей пьесы уже опустился, аплодисменты смолкли… Но уборщицы, кажется, еще не вымели конфетные фантики из‑под кресел! Потому что к стойке регистрации подбежал запыхавшийся Алексей – в руке у него был пакет с забытыми мною камешками. «Если позволите, я оставлю себе вот этот, – сказал он, зажимая в ладони розовый с прожилками, – кажется, он вобрал в себя отблеск ялтинских рассветов…» Почему я раньше не замечала, что как для статиста у Алексея слишком синие глаза?..

Я ему об этом, конечно, не сказала. Просто мне стало ясно, что в моей пьесе объявлен антракт и все самое интересное еще впереди.

 

Портрет абрикоса

 

Абрикос был смуглым, румяным и веснушчатым. И сладким даже на вид! Он лежал на тарелочке с выщербленными краями прямо напротив солнца. Я подумала, что больше всего проблем будет именно с прорисовкой щербинок на блюдце…

В последний раз я брала в руки краски в третьем классе. Нарисованный мною кувшин походил на что угодно: космический корабль, Вавилонскую башню, телескоп – только не на кухонную утварь. Учительница вежливо поставила мне четверку, а мама бережно положила рисунок в папку с моими достижениями – в мыслях она видела меня женским воплощением Петрова‑Водкина, не меньше. И вот теперь мне предстояло вспомнить детство и увековечить фрукт из солнечной Абхазии. От того, насколько хорошо я это сделаю, зависело мое будущее. Я подавила желание прицепиться к слову «хорошо» и интерпретировать его с точки зрения теории относительности: было очевидным, что для работодателя «хорошо» значит «похоже».

Я смочила кисть в стакане с водой и смешала две краски – камедь и охру. Получившийся оттенок очень мало напоминал мед, которым до краев был налит абрикос. Я добавила каплю коричневого и сделала смелый широкий мазок на чистом листе бумаги. Ничего общего ни с Петровым, ни с Водкиным… С досадой я закрыла самоучитель, который штудировала последние три дня, и впилась зубами в сочную мякоть абрикоса. Меня пронзило острое ощущение сиюминутного счастья. Обожаю абрикосы… С удовольствием перекатывая во рту косточку, я еще раз перечитала то таинственное задание, которое дал мне мой потенциальный работодатель. «Это такой тест», – объяснил он, добавив, что я не должна задавать никаких вопросов – просто сделать то, что написано в задании. Мне до мурашек на коже хотелось работать в этом рекламном агентстве, поэтому я с готовностью схватила бумагу и помчалась домой творить. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила в так называемом тестовом задании всего одну строчку – «Увековечить абрикос». Странно… Мне казалось, должность бренд‑менеджера, на которую я претендую, не предполагает навыков художественного мастерства в таком объеме. Впрочем, директору виднее. Может, он хочет убедиться в том, насколько я обучаема. Тогда я еще была уверена, что на выполнение этого задания одного дня более чем достаточно. А теперь я подозреваю, что в вожделенное агентство меня, скорее всего, не возьмут. Ну и ладно, подумала я и, достав из‑за щеки абрикосовую косточку, сунула ее в пустой цветочный горшок. Неделю назад у меня безвременно скончалась фиалка – не пустовать же святу месту!

В миг, когда пальцы коснулись влажного грунта, меня вновь постигла вспышка счастья. За доли секунды перед глазами промелькнули кадры: из почвы проклевывается хрупкий зеленый росток, изящное деревце, сплошь одетое в вуаль белых цветков, источает одуряющий аромат, тяжелая ветка, полная медовых плодов, и к ним тянется детская ручонка. Я умру, а абрикос будет цвести и плодоносить, и мои внуки будут рассказывать моим правнукам о том, что я не стала великим рекламистом, зато посадила чудесное дерево, из плодов которого вот уже несколько поколений варит замечательное варенье.

Едва я смахнула с ресниц сладкую слезу умиления, как раздался звонок в дверь. «Ты что, плакала?» – строго спросил Костя. Мой муж не любит чувствовать себя беспомощным, а мои слезы делают его таковым. Я рассказала Косте о том, как провалила тест, и о том, как наши правнуки будут мне благодарны. «Возможно, они даже назовут это дерево, – кивнула я на горшок, – моим именем!» Костя погладил меня по голове и велел тотчас звонить работодателю. «Но мне нечего ему сказать!» – возразила я. А Костя сказал, что я только что выполнила его идиотское задание – увековечила абрикос. Мои брови поползли вверх, а челюсть – вниз. Но я почему‑то не чувствовала соответствующего моменту душевного подъема. И сама мысль о рекламном бизнесе показалась мне какой‑то суетной…

Я протянула Косте визитку директора, а сама взяла цветочный горшок и вышла с ним на балкон – новорожденному абрикосу нужен свежий воздух. Костя вышел вслед за мной. Мы вместе слушали ночь и по очереди баюкали в руках цветочный горшок. Нам было хорошо так, как может быть хорошо двум влюбленным, которые еще не знают, сколько открытий их ждет на этом пути.

 

А что, если?.

 

Многие люди, заходя в метро, не снимают темных очков. Может, так они кажутся себе более значительными и загадочными… Я, наоборот, снимаю очки, причем, не только солнечные, но и «все остальные»: без привычных минус пяти на носу мир расфокусируется, и чужое внимание, пробиваясь сквозь туман моей близорукости, меня почти не задевает. Можно было бы вообще закрыть глаза, но я же не социофоб какой‑то! Я люблю глазеть на людей, тем более, что без очков они кажутся невыразимо прекрасными (ни морщин, ни прыщей). Вот, например, парень, сидящий напротив меня, похож на принца из всех сказок одновременно. Мой отсутствующий, как у многих очкариков, лишенных «костылей» для глаз, взгляд маскирует любопытство, значит, ничто не мешает мне предаться любимой забаве – фантазировать на тему «а что, если…»

А что, если этот милый кудрявый юноша окажется вдруг … серийным маньяком? Вотрется в доверие, сказав, к примеру, что цвет моей сумки прекрасно гармонирует с фактурой куртки. Я падкая на лесть – поведусь. Потом он снимет у меня с рукава невидимую шерстинку и скажет, что у него тоже есть кошка, которая обожает валяться на свежевыглаженных вещах. И очень натурально удивится, узнав, что у меня нет кошки: «Надо же, а глаза у вас точь‑в‑точь, как у кошатниц со стажем – добрые и прекрасные». Я почему‑то сочту это за комплимент и вовсе растаю. Тут он непременно вставит несколько фраз из НЛП. Я не пойму их смысла, но они окажут на мою уязвимую психику действие, усыпляющее внимание: я пойду вслед за принцем, покорно, как овечка… Мы придем куда‑нибудь на заброшенную стройку. По пути нам встретится несколько прохожих, но все будут уверены, что мы – парочка влюбленных, мечтающих об уединении где‑нибудь в романтическом месте. Лично я не считаю бетонную коробку с лужами засохшей известки и прочим строительным мусором романтичной, но мой маньяк очень талантливо промыл мне мозги. В какой‑то неуловимый миг лунный свет под особым углом падает на его лицо и морок рассеивается. Но уже поздно… Мой крик растворяется в воздухе. Я не чувствую боли – только холод, холод клинка дамасской стали (если уж мне суждено умереть от рук маньяка, пусть это будет благородная сталь, а не грязное шило!). Потом он сорвет с моей куртки пуговицу – он из маньяков‑фетишистов. Оперативники ему даже кличку придумают – Портной… Но я об этом уже не узнаю. Потому что останусь лежать на грязном бетоне, уставившись в небо, виднеющееся в проеме недостроенной крыши.

Вдоволь насладившись картинкой собственных похорон, я посмотрела на попутчика более внимательно и отметила необычную бледность его лица. Конечно! Как же я сразу не догадалась?! Он смертельно болен… Официальная медицина от него отказалась, усилия знахарей и колдунов тоже не увенчались успехом. И только одна ворожея предсказала ему спасение от рук человека, который родился 12 июня 1975 года в городке с населением не больше ста тысяч в предрассветный час (или во сколько там я родилась?) «Как же зовут его?» – будет пытать он ворожку. Но та покачает головой, ведь единственное, что ей известно: имя этого человека – антоним тьмы. И ездит с тех пор юноша по разным городам и весям, разыскивая неведомую Светлану, и даже не догадывается о том, что та, кто ему поможет, сидит напротив. Меня зовут Люция, что в переводе с какого‑то там означает «излучающая свет». Ему достаточно встать, сделать шаг и взять меня за руку – и болезнь отступит. Но он даже не думает глядеть в мою сторону, он едет на другой конец города с зажатой в потной ладони справкой из паспортного стола – там живет Колыванова Света, родившаяся 12 июня 1975 года в Обнинске. Она ужасно испугается нежданного визита и вызовет милицию. А я бы не испугалась… Но я как бы ничего не знаю про ситуацию, поэтому не могу сама встать, сделать шаг и взять его за руку. И от осознания этой несправедливости мне хочется плакать…

От подступивших слез туман перед глазами еще больше сгустился, и для разнообразия я решила пофантазировать в более веселом направлении. А что, если я – богатая наследница, которой ничего неизвестно о скончавшемся где‑нибудь в Турции дядюшке, отписавшем мне все свое состояние? А сидящий передо мной кудрявый юноша – или представитель страховой компании, который ищет меня по всему свету, или мошенник, который нашел меня раньше дядиных представителей… Я не успела помечтать о чемодане денег со всеми вытекающими последствиями, как вдруг страховщик (или аферист?) поднялся со своего места и сел рядом. У меня екнуло сердце. Неужели один из моих чокнутых сценариев сейчас сбудется?! «Это ты, что ли, Люцифер?» – услышала я. Тут у меня сердце екнуло еще раз. Так меня называл только один человек – самое ужасное воспоминание детства. Одноклассник Лешка, который изводил меня этой инфернальной кличкой все десять лет пребывания в альма‑матер. Только в выпускном классе я узнала, что ключевое в имени Люцифер, оказывается, «несущий свет»…

Я лихорадочно нацепила очки – милый принц тотчас превратился в Лешку, только на пятнадцать лет старше. Я засмеялась. Все‑таки жизнь – это персонифицированный хаос! «Пойдем, что ли, кофе, выпьем? – предложил Лешка. – А то жизнь – это такой бедлам, причем, у каждого свой…»

 

Мой серый кот

 

Хорошо, когда 31 декабря весь день валит снег. Тогда первое утро нового года получается свежим и нарядным. Еще лучше, когда 1 января сияет солнце – под его ярким светом тает почти неизбежная грусть, которую психологи называют постпраздничным синдромом…

Я отдернула шторы и открыла окно. Небо было низким, как лоб неандертальца, и темным, как душа Воландеморта. И настроение у меня было, соответственно, безнадежно мрачным и печальным. И вовсе не потому, что раковина полна грязной посуды, а в спальне похрапывает семейство дальних родственников, напросившихся на Новый год в столице. Просто уже который год подряд Дед‑Мороз делает вид, что я слишком самодостаточная особа, чтобы нуждаться в его внимании, – это раз и содержимом его мешка, полного подарков, – это два. Не то чтобы я верила в существование волшебного старца, готового облагодетельствовать всякого, чье поведение укладывается в рамки «примерно‑образцового»… Просто мне до одури, до спазмов в груди хотелось получить «несанкционированный» подарок – тот, который превратил бы выражение о том, что жизнь – это тире между двумя датами, в художественное преувеличение.

Я решительно направилась в прихожую – из спальни доносился размеренный храп дяди Паши. Повинуясь безотчетному чувству «обороняйся или беги!», я разыскала в монблане разношерстной обуви пару старых кроссовок, натянула на уши спортивный «петушок» сына и рванула на себя входную дверь. Последнюю пробежку я совершила в глубоком студенчестве – самое время возобновить позитивный опыт!

На улице было так сумрачно и депрессивно, как может быть только зимним утром, когда прогнозы синоптиков о «мокром снеге с элементами шквального ветра» полностью сбываются. Единственное, что мешало мне в полной мере насладиться собственным мазохизмом, – это кот. Серый. В меру облезлый. С янтарными глазами. Судя по всему, ничейный. Увидев меня, прямо у подъезда взявшую старт, он деловито побежал рядом со мной, время от времени брезгливо отряхивая лапы от налипшего снега. Мне даже пришлось подкорректировать маршрут, чтобы животное не слишком завязло в каше мокрого снега. Это отвлекало от мыслей о том, что жизнь – это полный отстой, а не то, что нам внушают по этому поводу психологи и авторы прекраснодушных текстов о торжестве оптимизма над пессимизмом.

Мы на пару с котом сделали зарядку и побежали обратно, в звенящей пустоте, наполненной лишь шелестом перекатываемого ветром серпантина. Я слушала стук собственного сердца, совпадающего с «вжиком» кроссовок, рыхлящих снег, и в какой‑то момент поняла, что на свете больше нет ничего – только мое дыхание, серая тень моего молчаливого спутника и непреходящее ощущение того, что я во власти настоящего, не искаженного ни памятью о прошлом, ни надеждами о будущем… Я вдруг задохнулась от острого ощущения сиюминутного счастья. Никогда не думала, что оно так мощно сцеплено с запахом влажной коры и тишиной, нарушаемой только размеренными звуками бега по мокрому снегу…

Около подъезда я предложила своему компаньону разделить со мной завтрак. Но серый кот с достоинством отказался, и я, честное слово, не знаю, чего в его церемонном потряхивании лап было больше – презрения или снисхождения… Я мгновенно устыдилась, поняв, как нелепо было бы угощать серого кота остатками вчерашнего пиршества. И вообще приводить в неприбранную квартиру Хозяина наступившего года. А в том, что это был именно он, у меня не было ни малейших сомнений! Иначе разве стала бы я чувствовать себя такой окрыленной, радостной и взволнованной, возвращаясь домой? Я даже не боялась, что это чувство угаснет при виде бардака, царящего в доме. И, как выяснилось, не зря! Потому что никакого бардака не было. Нет, Дед‑Мороз был, конечно, ни при чем – разве что на его роль претендовали муж и дядя Паша, принарядившиеся в фартуки и деловито изображавшие великих шеф‑поваров современности. Уже в прихожей одуряюще пахло свежесваренным кофе и еще чем‑то домашним, уютным и родным. «А мы уж испугались, что ты на работу убежала!» – сказала тетя Люба. Спицы в ее руках двигались независимо от того, сидела она, стояла, разговаривала или смотрела телевизор. Она тоже была очень деловитой, ведь для полного счастья, по ее авторитетному мнению, мне не хватало шарфика для утренних пробежек. Сын сказал, что такая модель головного убора меня молодит, а пятилетняя племянница поинтересовалась, когда снова придет Дед‑Мороз. «Через год», – ответили ей. «Через год – это завтра?» – спросила Машка. Все засмеялись. Машка сначала надулась, потом засмеялась тоже – в этом возрасте легко переходишь от одной эмоции к другой… От слез к смеху, от грусти к безудержному ликованию, от злости к умиротворению. В моей жизни в последнее время было слишком много первого и явный дефицит второго. Кто мне поможет свести на нет этот дисбаланс? Ангел Машка, полночи требующая сказки, а вторые полночи – горшок? Милые родственники, временно заменяющие мне родителей, ищущих полезные ископаемые, а заодно Шамбалу за тридевять земель отсюда? Или любимый муж, который, когда родился наш сын, заявил, что герои меняют мир, а не памперсы, и исчез на долгие три месяца? Правда, вернулся потом с кучей денег и покаянным видом, но чувство обиды… Стоп! Я не допущу, чтоб утро нового года началось с жалоб и жалости, – достаточно того, что оно началось с раздражения и печали. Где мой серый кот, который так мастерски сумел направить ход моих мыслей в сторону света и солнца?!

Раздался звонок в дверь. Муж пошел открывать и вернулся с большой коробкой, старательно округляя глаза в удивлении. «А давайте посмотрим, что там!» – театральным голосом сказала тетя Люба. «Мама, смотри, написано, что это тебе!» – ненатурально изумился сын. А Машка вообще закрыла рот руками, чтобы не выдать общей тайны. В коробке был кот. Серый. С янтарными глазами. В меру облезлый. И настолько ощутимо МОЙ, что я задохнулась от радости! А что бы вы испытали, увидев через несколько десятков лет игрушку, которой в детстве рассказывали все тайны, которую мочили слезами, лечили от ангины и кормили овсянкой?! Мне, конечно, потом расскажут, что старую игрушку нашли, разбирая чердак бабушкиного дома, и что муж, узнав, чья эта вещь, не дал ее выбросить, почистил коту мех и даже пришил оторвавшийся глаз‑пуговицу. И что сын придумал заново подарить мне мою же собственную игрушку «как будто бы от Деда‑Мороза». Потом, все потом. Потому что именно в этот момент я чувствовала себя счастливой маленькой девочкой, к которой вернулся ее тотем и о которой Дед‑Мороз не забывал никогда…

 

Ветер марта

 

И кто это придумал – устраивать научные конференции весной?!. Когда за окном море разливанное ультрафиолета, когда в воздухе пахнет подснежниками, шампанским и еще чем‑то празднично головокружительным, трудно сидеть в гулкой аудитории и делать вид, что тебя ужасно интересуют детекторы излучений во взаимодействиях ультра‑релятивистских частиц с монокристаллами. Юля изо всех сил старалась выглядеть серьезной и собранной. И первые сорок минут ей это отлично удавалось. Но потом сменился докладчик и начал нести такие прописные истины, знакомство с которыми у Юли еще на первом курсе не стало открытием. Было в голосе выступающего что‑то от гипнотического шипения боа: с одной стороны, он намагничивал на себя внимание слушателей, с другой – безнадежно сковывал… И народ внимал. Несмотря на то, что за окном ослепительно светило солнце, словно пытаясь разогнать вязкую скуку застывшего во внесезонье воздуха в лектории.

Девушка незаметно огляделась: оказывается, у участников конференции вовсю кипела жизнь! Один украдкой читал книгу, другой – разгадывал кроссворд, а двое младших научных сотрудников вели оживленную переписку. Юлина же соседка – солидная доцентша из столичного университета – вообще смотрела фильм на наладонном компьтере (и, судя по вспышкам выстрелов и мельтешне погони, он не имел никакого отношения к теме доклада), замаскировав наушник под прядью волос.

Юля вдруг почувствовала себя студенткой, которую властно звал за собой Март. «Ты мне доверяешь?» – голосом Леонарда ди Каприо спрашивал он и Юля, вложив ладошку в его сильную руку, пускалась в безумный полет над куполами, особенно золотыми на фоне эмалево‑синего неба, над великой рекой, взбугрившейся льдинами, над скверами и парками, готовящимися принять под свои сени первые влюбленные парочки. «К чему ты стремишься?» – спрашивал Март, облетая вокруг шпиля на небоскребе. «Цель моей жизни – иметь в жизни цель», – смеялась Юля, пропуская пальцы сквозь влажную прохладу облаков. Март отвечал, что это полная ерунда, что жить надо ради жизни, а не ради каких‑то мифических достижений, и было в этом что‑то ершистое, не стыкующееся с правилами, которым старалась следовать Юля, но понимание сущности счастливо ускользало от нее в свисте ветра, хлопанье крыльев…

Юля с удивлением обнаружила, что отключилась на несколько мгновений. Заснула? Замечталась? Хоть бы никто не видел! А то позору не оберешься: молодой ученый приехала на первую с своей жизни серьезную научную конференцию и так «выступила». Кажется, никто не заметил. Если не считать вон того брюнета со смеющимися глазами… Но не считать его Юле почему‑то не хотелось – не потому, что на гостиничном завтраке он чуть не опрокинул на нее кофейник, а потому, что извинился голосом, в котором явственно читался бархатец дикаприевского баритона…

И тут перед Юлей на стол шлепнулся бумажный шарик. Девушка развернула его и обомлела. Потому что в записке ее собственной рукой было выведено: «Слишком мало кофеина для освоения научного материала». А под этой строчкой стоял ответ: «За углом есть неплохое кафе. Называется, правда, «Титаник», зато кофе отличный!:)» Юля приготовилась было написать, что они стали жертвой чьей‑то глупой мистификации, но вместо этого побросала в сумку ручки‑бумажки и выскользнула из‑за стола. В этот момент в аудитории громко хлопнула форточка, отвлекая внимание присутствующих от сбегающей парочки. Все дружно посмотрели в окно и каждый увидел что‑то свое – бесконечную голубизну неба, всевластие весны над рутиной, любовь, хранимую силой обещаний, которым любящие сердца остаются верны…

Но никто не увидел Морфея и Купидона, сидящих на подоконнике. И тем более не услышал их разговора. Они ругались. Первый считал действия второго слишком вульгарными и прямолинейными, а второй доказывал, что применение гипноза ограничено последней конвенцией, декларирующей степень вмешательства волшебников в дела смертных. Они бы еще долго спорили, если бы мартовский ветер не согнал их с окна и не залетел в зал, вырвав из рук докладчика стопку его записей. Председатель комиссии позвонил в звоночек, объявляя перерыв, и подумал, что физика, конечно, нужная наука, но проводить научные конференции весной – сущее безумие.

 

Белый лебедь на пруду

 

Я так и знала, что мой визит в милицию не возымеет результата. Хотя смотря что считать результатом… Какая‑нибудь другая женщина вполне удовлетворилась бы тем фактом, что при виде нее доблестные блюстители правопорядка все как один замерли в восхищении. Все, кроме одного. Угрюмый майор Смалько допрашивал меня так, словно я была подозреваемой, а не потерпевшей. И ни разу его интерес к моей персоне не вышел за рамки протокольного… Но это не важно. Гораздо важнее то, что сегодня мне опять предстоит бессонная ночь.

Я люблю музыку. Но только не шансон! И уж тем более не в пять утра… А у всех моих соседей, похоже, резко началась эпидемия глухоты, раз никто из них за все пять дней (вернее, ночей) музыкальной вакханалии во дворе не вызвал милицию. Но моя гражданская активность не произвела на майора никакого впечатления. Я непонятно почему рассердилась и заявила, что вместо того, чтобы шляться по милициям, могла бы запастись берушами, включить Баха в ответ или вообще уехать на ночь к любовнику. Зря я сказала ему про любовника – лучше бы сказала «к подруге». Тем более, что она‑то действительно имеется в наличии…

Мои занятия психоанализом шли под аккомпанемент неувядающего «Владимирского централа», через время сменившегося «Белым лебедем»… – в ночи разухабистое соло звучало особенно по‑хамски. Под стать ему были и голоса полуночных меломанов, в очередной раз облюбовавших наш скромный дворик для своих увеселений. Они громко обсуждали преимущество импортных спиртных напитков по сравнению с отечественными, апеллируя к одному из собутыльников, который в это время неблагозвучно расставался с ужином.

Я решительно потянулась к телефону: пора кончать с этим безобразием! В трубке уныло звучали длинные гудки. Где же вы, товарищ майор? Небось подшили мое заявление в папочку, сделали пометку «Принять меры» и напрочь забыли о моем существовании? Хотя девушку с таким ФИО, как у меня, наверное, трудно забыть… «А почему у вас такое странное имя?» – бесцеремонно спросил хмурый майор, вертя в руках мой паспорт. Я едва не задохнулась от возмущения: как будто это имеет какое‑то отношение к сути моей жалобы!

Вообще‑то меня назвали Ириной, но глупее имени я себе еще с детства не представляла. В нем было что‑то от душной бабушкиной перины и от ее ширины, и от глупой, рваной клоунской пелерины. В общем, к шестнадцати годам я уже точно знала, что не хочу быть банальной Ириной Ширяевой – тем более в свете блестящей журналистской карьеры на горизонте. Оформляя документы на паспорт, я написала четко и красиво свои новые имя и фамилию – Ида Андерсен. И все цветы из старой детской сказки стали моими! Бабушка тогда невзначай заметила, что счастье не в имени. Она бы еще сказала – не в красоте!..

Воспоминания о событиях десятилетней давности прервал угрюмый голос в трубке. Доброе утро, майор Смалько! Хорошо спалось? У вас‑то под окном небось никто не дебоширит. Но вслух я максимально официально изложила суть проблемы и повесила трубку. Хотелось плакать – от бессилия и еще чего‑то неведомого. Останься я Ириной Ширяевой, я, возможно, так и сделала бы. Развела бы нюни на предмет, почему моя милиция меня не бережет, почему суровым майорам требуются какие‑то более веские причины для того, чтобы защитить бедную одинокую девушку от ночных меломанов? Но акула пера Ида Андерсен должна поступить как‑то более решительно. Написать искрометный фельетон, например! Впрочем, этот жанр уже давно изжил себя, и я в последнее время подвизаюсь исключительно в написании недельных гороскопов в Интернет‑газету для сексуальных меньшинств… Оставался единственный выход – прицельно сбросить с окна цветочный горшок. Тогда‑то уж мне точно не миновать встречи с милицией! Жаль просто жертвовать любовно выращенным фикусом…

А шансон набирал обороты. Это даже становилось смешным. Не пора ли уже выйти на улицу и присоединиться к почитателям Романа Каширина и Михаила Круга? Лучшим гостинцем, пожалуй, будет гладко обтесанный длинный, круглый брусок. Классическое оружие женщин с обманутыми надеждами – скалка…

… Майор отважно перехватил мою руку со скалкой, занесенной над ветровым стеклом машины, в которой нарушители порядка устроили свой полуночный банкет. В другой руке у товарища Смалько был… Нет, не пистолет. Букет роз. «Чего так долго? – раздраженно спросил он. – У ребят чуть аккумулятор не сел». А «ребята» уже выключили магнитофон и суетливо убирали остатки пиршества.

«Так тихо!» – сказала я. «Только жрать хочется», – пожаловался майор и, взвесив в ладони скалку, спросил: «Вы пирожки печь умеете?»

Я научилась печь пирожки. Я научилась откликаться на свою новую фамилию. Я даже научилась делать вид, что нисколько не переживаю, когда мой муж поздно возвращается с дежурства – ему женских слез и на работе хватает. Иногда я слушаю шансон – песню про белого лебедя, которую когда‑то ненавидела. И чего, спрашивается? Нормальная песня.

 

Самое важное на свете

 

Марина приехала на работу в семь утра. Не для того, чтобы еще раз проверить, все ли готово к Очень Важным Переговорам, назначенным на три часа пополудни. И даже не потому, что по утрам маршрутка еще не походила на душегубку… Просто дома было невмоготу – сегодня ночью Самый Главный Человек устроил Марине скандал. Признаться честно, у него на это были все основания – он уже вторую неделю ждал Марину в Крыму, а она все никак не могла убедить шефа в том, что на производительность труда сотрудников законный отпуск обычно влияет очень хорошо. Особенно когда сотрудники весь год трудились с таким энтузиазмом, что заслуживают если не премии, то хотя бы недели отдыха с будущими спутниками жизни, тем более что последние уже близки к решительным действиям… «Завтра в восемь утра жду тебя на нашем месте в Соколином, а потом вместе с группой идем в поход по дну Большого каньона», – сказал он Марине по телефону. Или он отправляется без Марины… И тогда она может считать его «ошибкой». Или «не оправдавшим себя экспериментом» – как ей больше нравится. Марине никак не нравилось, но, чтобы успеть к назначенному месту в назначенное время, ей следовало бы выехать на вокзал прямо сейчас. А это было совершенно невозможно, потому что Очень Перспективный Клиент, которого шеф окучивал полгода, дошел до кондиции и брать его нужно было тепленьким. «Горяченьким», – мрачно подумала Марина, слушая прогноз погоды в семичасовых новостях.

А в семь ноль пять во всем здании вырубили свет. Через полчаса в комнате сгустилась жара. Еще через полчаса явился начальник хозчасти и сказал что‑то невнятное про обрыв кабеля таким трагическим голосом, что Марина поняла: под угрозой не только ее личная жизнь, но и карьера. «А если подключиться к генератору?» – безнадежно спросила она. Завхоз оживился и сказал, что молоденьким девушкам вредно пользоваться такими сложными словами, даже если они рифмуются с тем, что гораздо более уместно в их словарном запасе. Марина с трудом сдержалась, чтобы не треснуть его по лоснящейся роже чем‑нибудь тяжелым и, пригрозив служебной запиской, ушла. Жара набирала обороты. Хороши же будут они с шефом, пытаясь убедить Своего Ключевого Заказчика в гениальности рекламной кампании в душном помещении с теплой минералкой… И с неработающим проектором! «А может, это судьба?! – осенило Марину. – Может, надо все отменить и ехать на вокзал? Может быть, в кассе ее ждет Самый Последний Билет?!»

Но шефа Маринины изыскания в области эзотерической парапсихологии интересовали меньше всего. О переносе совещания не могло быть и речи. «Придумай что‑нибудь», – сказа шеф и бросил трубку.

Марина навела курсор на пиктограмму батареи: заряда на ноутбуке хватит еще на час‑полтора, а за это время она что‑нибудь придумает. В последние два года она только этим и занималась. И до сегодняшнего дня у нее это неплохо получалось. В конце концов, даже если Марину уволят, это означает только одно – она быстрее окажется в Соколином. Даже если там ее уже никто не ждет… Отбросив мрачные мысли, Марина быстро застучала по клавишам.

Жара стояла такая, что казалось: плавится даже воздух. Не говоря уж об асфальте, мороженом и мозгах. А еще пыль, чад, пробки… Нужно быть законченным мазохистом, чтобы сидеть в эту пору в городе!

Марина так и сказала шефу по телефону, прежде чем объявить, что встреча с Самым Важным Клиентом переносится в загородный аквапарк. Да, конечно, клиент в курсе – за ним уже выехала машина. Нет, он не был в шоке, наоборот, приятно удивился – сказал, что вторую неделю мечтает выехать за город. Нет, поближе ничего не нашлось – проблемы с электроснабжением во всем районе. Нет, не разоримся – аренда произведена по взаимозачету. Конечно, это выгодно – аномальная жара простоит еще полтора месяца! И вообще, глобальное потепление на дворе, если вы не в курсе… Нет, я не хамлю – просто следую вашим же советам не бояться нестандартных решений. Разумеется, не забыла – плавки, очки и солнцезащитный крем на заднем сиденье в двух экземплярах… Откуда знаю его размер? Дружу с его секретаршей… Второй кому? Вам. Или вы собираетесь лежать на шезлонге в галстуке?..

Марина не слишком удивилась бы, если бы к началу Очень Важных Переговоров она сама превратилась в источник электричества. Хорошо, что директор аквапарка выставил качественное «заземление» – два ящика ледяной минералки… «Это Самый Лучший Друг твоего босса?» – спросил он, глядя, как двое в бассейне устраивают заплыв на скорость. «Надеюсь, что он станет им», – ответила Марина и мысленно поклялась собственноручно утопить шефа, если он вздумает финишировать первым. Впрочем, клиент, похоже, придерживался олимпийских принципов – резвился вовсю, не стремясь к первенству. «Я уже победил, подписав контракт с вашим агентством», – сказал он, откупоривая бутылку шампанского. И единственное, что придавало напитку горечь, было осознание того, что поезд «Киев – Симферополь» уже полчаса как движется к пункту назначения… «Здесь сказочно! Если что, пришлю тебе фотографии», – прочитала Марина на дисплее телефона. Но у нее уже не было сил ни на какое другое чувство, кроме навалившегося вдруг безразличия. Казалось, что вместе с пузырьками шампанского лопаются ее надежды на Самое Важное В Жизни – любовь, верность, счастье… «Что‑то наша Мариночка загрустила», – сказал Новоиспеченный Главный Партнер, подливая ей вино. «Просто жарко», – через силу улыбнулась Марина. «Да?» – удивился он и сказал, что рядом с водой как‑то и забылось, что на улице плюс тридцать… «А вот где сейчас еще лучше, так это в горах», – мечтательно протянул он и добавил: «Жаль, что опять пролетаю с походом – завтра в Соколином собирается группа, чтобы покорять Большой каньон… Я там со студенческих лет не был». «Последний поезд на Симферополь уже ушел», – глядя в сторону, сказала Марина. «А у меня билет на пятичасовой рейс до Ялты. Жаль, придется сдать… Дела! – сокрушенно вздохнул партнер. «Не надо!» – вскочила Марина, уронив бокал. Это было очень красиво – бриллиантовые всполохи на осколках тонкого стекла… Марине показалось, что именно так должна сверкать Вера В Лучшее Будущее.

Шеф, конечно, пытался найти аргументы в пользу того, что Марина нужнее здесь, чем в Крыму, но она со Своим Новым Союзником убедила шефа в том, что съемки для новой рекламной кампании лучше проводить не в павильоне, а на натуре – дешевле. «Как же дешевле, если еще фотографа отправлять?» – кипятился шеф. «Фотограф уже на месте», – сказала Марина, чувствуя звенящую радость во всем теле. И тогда партнер восхитился ее организаторскими способностями, а шеф как‑то очень подозрительно подобрел и сказал, что сам отвезет Марину утром в аэропорт. Но она уже ничего не слышала, кроме родного голоса в телефонной трубке.

 

Свет в окне

 

Когда телевизор сломался окончательно и, кажется, уже бесповоротно, Даша не особенно расстроилась. Новости можно слушать по радио, фильмы – качать из Интернета, а мыльных опер и криминальной хроники Даше хватало и на работе. Она всего месяц работала секретарем в суде и ровно месяц разводила, делила имущество и выносила приговоры даже во сне! Часто Даша просыпалась от удара молотка в руках у судьи, решающего чью‑то судьбу, и дальше заснуть уже не могла: сначала лежала, пытаясь собрать в мозаику осколки сна, а потом шла на кухню, заваривала себе какао и становилась у окна. Оно заменяло Даше телевизор. Несмотря на слишком позднее (или чересчур раннее) время суток, во дворе проистекала жизнь: неспешно и важно падал снег, какой‑то полуночник лепил снежную бабу на крыше чьей‑то (своей ли?) машины, проваливаясь по брюхо в сугроб, шла куда‑то кошка… И каждую ночь уютным апельсиновым квадратиком светилось окно напротив. Даша иногда фантазировала о том, кто же это там, подобно ей, страдает бессонницей за оранжевыми шторами – поэт, гонимый муками творчества, молодая мать, качающая капризного младенца, одинокий старик, баюкающий свои скрученные артритом руки?.. А может, там Он?.. Такая же страждущая душа, которой никак не забыться сном от теснящихся в груди тревог, сомнений, надежд? Может, судьба решила так утонченно поиронизировать над двумя одиночествами, поселив их друг напротив друга и заставив гадать по теням за колышущимися занавесками: что будет и чем сердце успокоится?..

Впрочем, в последнее время Даше так часто приходилось разочаровываться, что она не сильно удивилась бы, узнав, что свет в окне напротив зажигается автоматически и служит своеобразным «противоугонным» устройством от ночных воров.

От этих мыслей Даше отчаянно хотелось разнести безысходную предрассветную тишину в клочья! Тогда она громко включала Жанну Агузарову и начинала танцевать. Это у нее называлось утренней зарядкой.

… Запыхавшись и раскрасневшись, Даша мельком посмотрела в окно – апельсиновый квадратик напротив все еще светился. Но вокруг него уже зажглись голубые, желтые и зеленые квадратики – утро началось.

Этот день отличался от предыдущих только фамилиями. Вместо Петровых делили квартиру Ивановы, вместо Марчука отлынивал от алиментов Косенко… Даша слушала все эти будничные житейские истории и кожей чувствовала, как отчаяние, злоба, ненависть, сгущаясь свинцовой тучей, висят под потолком, заставляя людей горбиться и пригибать головы. «Это – защитная реакция тела на негатив», – объясняла судья Ирина Константиновна и призывала всех новичков (и Дашу в том числе) учиться противостоять отрицательным эмоциям, не позволять им становиться властелином души. У Даши пока получалось не очень… Возвращаясь вечером домой, она изо всех сил пыталась найти позитив в переполненном вагоне метро, но лица пассажиров – озабоченные, равнодушные, с печатью раздражения и готовности вот‑вот взорваться – до боли напоминали ей тех, кто сегодня днем оправдывался, возмущался и плакал в зале суда. Даша старательно расправляла плечи и растягивала губы в улыбке, помня наставления Ирины Константиновны о том, что любое мускульное усилие влечет за собой изменения в душевном состоянии, но пробить эту стену равнодушия ей было не под силу. Даже стало невыносимо жаль этих людей. И невыносимо жаль себя… Скорее бы домой, в теплый кокон уютного халата, к толстостенной чашке с горячим какао, к окну, за которым жизнь кажется не такой холодной и бесприютной! В эту ночь Даше особенно пронзительно хотелось, чтобы обитатель квартиры за оранжевыми занавесками оказался именно тем, кто научил бы ее не раниться об ощетинившийся иголками мир, а защищаться, но не ответными шипами, а как‑то иначе, чтобы без острых углов, без слез, без надрыва…

«Стоп, ну сколько же можно гадать и ждать?!» – спросила себя Даша и, на ходу высчитывая номер «апельсиновой» квартиры из дома напротив, принялась одеваться. Если там и вправду Он, он нисколько не удивится ночному визиту. Он просто распахнет дверь и скажет: «Наконец‑то! Я уже заждался…» Даша выскочила на улицу, вдохнула полной грудью морозный воздух и … забыла выдохнуть – окно не светилось! Как же так?! Даша чувствовала себя так, словно это в ней самой вывернули лампочку… Это нужно было целый месяц грезить, надеяться и ждать, чтобы наконец отважиться на решительный шаг и столкнуться нос к носу ни с чем! Даша не поддалась желанию разреветься в голос только потому, что от темноты, очерченной светом уличного фонаря, отделилась тень. Тот, кто лепит снеговиков? Впрочем, в свете последних событий это вполне мог быть маньяк. А что, достойное завершение «удачно» начатого дня… Даша бесстрашно шагнула вперед. «Потеряли собаку?» – спросил ее незнакомец. Голос у него был грустный и растерянный. И смотрел почему‑то не на Дашу, а куда‑то ввысь, словно искал что‑то. И вдруг Даша поняла, что именно он искал. Потому что в его глазах она увидела свет своего погасшего окна… «Наконец‑то! – негромко сказала она. – Я уже заждалась…»

 

Скот в сапогах

 

У меня дома живет скотина. Толстая, наглая, в полосочку. У нее требовательный голос и бездонная бочка вместо желудка. Когда в доме кончается мясо, скотина переходит на все остальное. Включая вещи, в съедобности которых я раньше сомневалась – листья фиалки, бумажные салфетки …

Однажды я оставила без присмотра литровую банку сметаны. «Зря», – было написано на усатой морде. Но когда скотина сожрала мочалку и пол‑энциклопедии, я решила, что нужно вызвать врача. Молодой, но очень серьезный ветеринар в очках, очень неудачно скрывающих ореховые глаза, строго сказал: «Необходимо произвести антипаразитарную терапию». Произвели. Полки холодильника стали опустошаться еще стремительнее. И тогда я поняла: это – не глисты. Это – трудное детство.

Когда‑то это был хорошенький, хоть и тощий, котенок. В скотину его превратила алчность белорусских таможенников. Они вошли в купе почти одновременно: вначале – котенок, затем – старший лейтенант: «Документы на животное имеются?» – скучным голосом поинтересовался старлей. Не дождавшись ответа, он схватил котенка за шиворот и устремился к окну с явным намерением выбросить безбилетника вон. «Нет!» – дружно ахнуло все купе, но за «документами» полезла только я. Взамен купюры таможенник выдал справку, на которой синим по серому было написано: «Изъято столько‑то с гражданки такой‑то за прогон скота через границу». Скот сидел у меня на коленях и умильно мурлыкал.

«Изверги», – сказала проводница, увидев нового пассажира. Я приготовилась к очередной «проверке документов», но она рассказала леденящую кровь историю. Оказывается, таможенники регулярно запускают в вагон парочку бездомных котят или щенков в надежде сыграть на сердобольности пассажиров. Обычно это срабатывает: котят спасают, кормят, а на следующей станции выпускают. Иногда они возвращаются. «Вот этот, кажется, в третий раз приходит», – вздохнула женщина. А мой герой тем временем никак не мог наесться, методично уничтожая запасы дорожной еды.

С тех пор из худого привокзального заморыша котенок превратился в сытую, пухлую скотинку, достойную занесения в Книгу рекордов Гиннесса – если не по объему «талии», то хотя бы по количеству съедаемых продуктов. Раньше у него был конкурент – мой муж Вася. Но поняв, что в соревновании по скорости поглощения пельменей неоспоримое первенство раз за разом остается за Скотом (так он его прозвал), Вася не выдержал позора и ушел. Я вздохнула свободно. Ведь вместе с ним «ушли» бесчисленные холсты на подрамниках, едкий запах краски и нереализованных амбиций и ночные звонки муз, вдохновляющих гения на создание непревзойденных шедевров. Они и вправду были непревзойденные – хотя бы потому, что среди них не было ни одного незавершенного…

Пустоту, не успевшую образоваться после ухода Васи, с неповоротливой грацией заполнил Скот. Кстати, первая буква его клички, на которой мой экс‑муженек с остервенением отрабатывал ненавидящее шипение, исчезла – пышное полосатое животное стало именоваться просто Котом и с энтузиазмом, столь не вязавшимся с его комплекцией, начал устраивать мою личную жизнь.

Нет, наглости на то, чтобы в подражание своему шарльперровскому коллеге требовать с меня сапоги, он не набрался (еще бы, ведь буквально неделю назад он сжевал пару от Прада!). Подкупать крестьян и мошенничать с людоедом Кот также не стал – украинские землепашцы и каннибалы не так доверчивы и наивны, как французские. Кот просто начал истошно выть, оповещая весь свет о своих брачных намерениях.

Выпускать его на улицу в таком состоянии было опасно. Вопрос не в том, выживут ли двенадцать килограммов сала и шерсти в столь аскетичных условиях (напротив, легкая диета из мышатины Коту не повредила бы). Вопрос в его сексуальной привлекательности – как бы соперники (менее симпатичные, но более физически подготовленные) не растерзали моего одержимого брачными муками красавца.

Я развесила объявления: «Потомок бенгальских лесных котов предлагает лапу и сердце даме со справкой от ветеринара. Недорого». Я решила, что легкое прегрешение против истины не будет преступлением, особенно если учесть, что когда‑то (миллионы лет назад) на территории современной Белоруссии колосились непроходимые джунгли, где, несомненно, обитали бенгальские коты. На всякий случай я обзавелась документом, подтверждающим бенгальское происхождение моего питомца. Арчибальд фон Тапинбранад – так величался он в родословной Английского королевского клуба фелинологов. Это гербовое свидетельство обошлось мне в кругленькую сумму и было «почти совсем настоящее», как заверил специалист с Птичьего рынка (пятый ряд, второе место).

Впечатленный сановностью фон Тапинбранада и пышностью его форм, к нам потянулся народ на смотрины. Среди хозяев попадались весьма приятные экземпляры, которые были не прочь завязать более тесные (чем у кошек) отношения, но не было ни одного со светло‑ореховыми глазами…

Мой Арчибальд проявил истинную венценосную нетерпимость к плебеям – шипел на каждую потенциальную невесту, опровергая своим неджентльменским поведением все законы природы, описанные в пособии «Кошки и секс». Я уже отчаялась поправить за счет кошачьей «службы знакомств» свое материальное положение, как вдруг в одно прекрасное утро в нашей квартире раздался звонок.

В дверях стоял доктор. Тот самый, который производил сеанс глистного экзорцизма моему любимцу. Он был хмур и потрясал в воздухе какой‑то бумажкой. Присмотревшись, я поняла, что это – мое «брачное» объявление. «Вы почему вводите людей в заблуждение?» – с порога начал он. «Здравствуйте», – пролепетала я, потрясенная его грозным видом. Врач нисколько не смутился и прошел в комнату, где молча (как ни странно) восседал мой лжебенгалец. «Если он возьмет его за шкирку, то она может треснуть под весом!» – ужаснулась я. Но доктор бережно подхватил кота под живот и поднес к свету. «Что вы себе позволяете?» – с отвращением сказал он. Я испугалась, что отвращение относится ко мне и сделала попытку пригладить волосы, но доктор буквально пригвоздил меня взглядом: «Раскормили животное. Издеваетесь вы над ним, что ли? Да еще объявление это дурацкое!»

За всю свою жизнь я имела дело только с двумя негодующими мужчинами. Первым был мой учитель математики, которого я доводила до белого каления своими познаниями в области квадратных уравнений. Вторым – мой бывший супруг Вася, который в непечатных выражениях выражал свое «фе» относительно моих кулинарных и прочих талантов. В момент наивысшего накала эмоций оба они очень похожи – красные лица, брызги слюны, визгливый голос.

Ветеринар в гневе выглядел как лев, прайду которого угрожает опасность. Он наконец‑то снял свои очки, и его ореховые глаза метали молнии. Любоваться ими мне не мешал даже страх того, что он арестует меня за подделку документов.

Кстати, фальшивый Арчибальд не сделал ни единой попытки вырваться из его рук. Напротив, он внимательно к чему‑то принюхивался. Я дрожащим голосом начала оправдываться, что не знала, не понимала и т. д. А доктор стал говорить о халатности, равнодушии и безответственности. У меня вдруг возникло ощущение, что мы открыли книгу на разных страницах…

«Я вот тут принес вам …» – он бережно опустил псевдобенгальца на диван и повернул к себе сумку, которая до сих пор висела у него за плечом. Только сейчас я заметила, что из нее выглядывает любопытная кошачья мордочка. «Ой, какая кошечка!» – фальшиво просюсюкала я, чтоб хоть как‑то задобрить сурового доктора. «Не кошечка, а кот», – строго поправил он меня. «Как кот?» – пролепетала я.

Пока парочка знакомилась, мы с Виктором деликатно скрылись на кухню пить чай. Я все еще не могла прийти в себя после обнаружения того факта, что мой Кот оказался кошкой. А Виктор казнил себя за то, что «при первичном осмотре не обратил внимания хозяйки на половую принадлежность животного».

Кающийся лев выглядел еще более привлекательно, чем негодующий. Я с трудом подавила желание погладить его по гриве и ограничилась замечанием, что теперь‑то уже все в порядке.

Но в порядке было далеко не все. Когда Виктор вспомнит о моем бенгальском мошенничестве, он поймет, что я не только тупая (раз не могла отличить кошку от кота), но и жадная, безнравственная и законоослушная.

Продолжая мысленно поджаривать себя на медленном огне раскаяния, я разливала чай. Пальцы плясали от волнения. Виктор едва успел подхватить готовый выпрыгнуть из моих рук чайник. Странно, но его ладонь показалась мне еще более горячей, чем обжигающий кипятком фарфор…

«Вам письмо из Английского клуба», – не глядя на меня, сказал Виктор и протянул конверт. Бумага была плотной, глянцевой и ослепительно белой. В письме говорилось, что клуб приветствует мою инициативу в возрождении породы и в качестве поощрения готов предоставить мне гранд размером в тысячу фунтов стерлингов. Далее президент клуба выражал свою готовность лично засвидетельствовать свое почтение в первой декаде сентября – если миссис будет удобно». «Миссис» перепугано ахнула и … наткнулась на смеющийся взгляд Виктора. О, веселящийся лев был в сто раз прекраснее рассерженного и смущающегося!

Я хотела сделать вид, что злюсь, но мне помешал грохот, донесшийся из комнаты. В порыве страсти влюбленные животные уронили стопку журналов…

Беременность и материнство не сделали мою воспитанницу менее прожорливой. Виктор говорит, что это индивидуальные особенности метаболизма. Кстати, теперь консультирует он меня бесплатно. Во‑первых, так он компенсирует моральный ущерб за розыгрыш с письмом. А во‑вторых, кто ж станет брать деньги с собственной жены?!

 

Что вам хочется изменить в осени

 

Этот вопрос я задала девчонкам на работе, когда в один из классических осенних деньков мы скинулись на фруктовый тортик, чтобы отпраздновать окончание лета.

Оно, как всегда, пролетело незаметно – казалось, совсем недавно солнце жарило так бескопромиссно, что впору было законсервироваться в кондиционированном воздухе офиса, заставить стол запотевшими бутылками с водой и мечтать о сумрачной прохладе карельских озер или, на худой конец, о личном бассейне. Но дневное светило уже сбавило обороты – дни стали короче, а ночи прохладнее. За окном вздыхал сентябрь, царапался в стекле острыми желтыми коготками кленовых листьев и всхлипывал изморосью – предвестницей длинных и тягучих, как расплавленная карамель дождей.

«Ну, так что бы вы хотели поменять в осени?» – повторила я, разливая по чашкам ароматный жасминовый чай. «Ой, много чего!» – вздохнула Машка, шумно втягивая ноздрями аромат абрикосовой эссенции, доносящийся с тарелки (Маша вечно на диете, поэтому питается, как мы шутим, запахами и визуальным рядом). «А чего в ней менять‑то? Осень она и есть осень», – ворчливо заметила Ольга Васильевна, выбирая себе ломтик поувесистее (она принципиально не признает диет, полагая, что окружающие должны уважать все ее девяносто восемь килограммов). «Некорректно поставленный вопрос», – усмехнулась Светка‑программист. (Вот язва! Придираться к словам – это ее второе хобби после сочинения компьютерных вирусов. Она прибывает в святой уверенности, что никто в офисе не догадывается, кому принадлежит авторство пламенеющих от любви и скачущих по монитору сердец, которые сжирают мегабайт за мегабайтом.)

Машка с горячностью, достойной лучшего применения, стала доказывать, что осень была бы лучше без дождей, грязной жижи под ногами и вирусов ОРЗ, мигрирующих в пространстве. Ольга Васильевна возразила, что только закон естественного отбора позволяет поддерживать равновесие в природе. А Светка заявила, что золотые листья в рубиновой кайме вкупе с прозрачным до звона воздухом, подернутым радужной паутиной, повышает производительность труда, потому что любовь – лучший стимул для творчества. Это было так неожиданно и путано, что все замолчали.

А я отошла к окну, послушать, как вздыхает осень. Хочется ли ей, чтоб кто‑нибудь перекроил ее по собственному усмотрению? Хочется ли мне внести в нее какие‑то «конструктивные коррективы», как любит выражаться мой шеф? Глаза у него такого же цвета, как осеннее небо – чистые, голубые, прозрачные. Такие чудесные глаза – и такой скверный характер. Занудный, как ноябрьский ливень. Он повторяет свои указания по сто раз на дню: снова и снова вызывает меня в свой кабинет, объясняет азбучные истины, поучает, воспитывает… Если бы при этом он не избегал смотреть мне в лицо, я бы не имела ничего против: все‑таки небесно‑синие глаза в какой‑то степени компенсируют занудство характера. Но шеф отводит взгляд, спрашивает: «Все ясно?» и, получив утвердительный ответ, говорит: «Работайте!» Чтобы через полчаса вновь вызвать меня на ковер.

Прислушиваясь к вялотекущей дискуссии о гипотетических осенних трансформациях, я вздыхаю, вторя сентябрю за окном. По большому счету, мне не на что жаловаться: те ужасные семнадцать лет, полные сомнений, метаний и беспочвенных амбиций, остались шесть лет назад; моя фигура не дотягивает до голливудских стандартов всего на пару‑тройку сантиметров; у меня достаточно интересная и в меру ответственная работа. Вот только осень за окном… Так коварно зовет благоуханием пионов и георгинов, так зазывно манит неверным теплом остывающего солнца, так сладко предвещает что‑то несбыточное. Я еще не знаю, что пионы источают аромат нереализованных возможностей, что лживое солнце обещает первую осеннюю простуду и что нет ничего горше разочарований и обманутых надежд. Мне все это еще предстоит узнать. А может, и нет… Если я однажды наберусь смелости, подниму его за подбородок и бесстрашно ринусь в опасное путешествие по синему морю его прекрасных глаз. Я знаю, что никогда этого не сделаю. Хотя бы потому, что существует такая штука, как субординация, черт ее побери…

Мои девчонки уже закончили спорить и разбрелись по рабочим местам. Машка ожесточенно жует сырую морковку, Ольга Васильевна втихомолку вяжет носки к грядущим холодам, а Светка, мечтательно вперившись в экран монитора, наверное, изобретает какой‑то новый зловредный вирус.

А я… Я все еще стою у окна и думаю: открыть его или не стоит? А вдруг ворвется ветер, растормошит бумаги на столах, взъерошит прически, перепутает документы? Девчонки будут визжать, ругаться и смеяться одновременно. А я поймаю ветер за хвост и приручу – он будет ходить за мной, как дрессированный тигренок и… Я не успела дофантазировать, что я буду делать с ветром‑тигром, как в комнату вбежала секретарша Людочка и с придыханием сообщила, что шеф вызывает Соколову.

Соколова – это я. Красивая у меня фамилия, не правда ли? Но я бы не прочь поменять ее на Шматко. Не очень благозвучно, согласна. Зато в ней все сияние осенней лазури, целомудренное молоко сентябрьских туманов и прощальные крики улетающих птиц. Оптимисты слышут в них: «До свидания!», пессимисты – «Прощай…» Я пессимист. Я никогда не стану Шматко, никогда не утону в расплавленном сапфире его глаз…

Нерешительно толкнув дверь с табличкой «Директор Шматко О.А»., я непроизвольно жмурюсь. Весь кабинет почему‑то заполнен бирюзовым свечением – оно сверкает и вспыхивает ослепительными бликами. Шеф стоит у окна и смущенно улыбается. «Я тут подумал, что коллектив испытывает острую нужду в позитивных эмоциях, связанных с депрессивным моментом межсезонья». Кто сказал, что наш шеф – педант и консерватор?! Разве зануда мог бы заказать тысячу воздушных шариков пронзительно‑синего цвета, чтобы украсить офис и отвлечь сотрудников от грустных мыслей?!

«Вау! Супер! Интересно, а взлететь на них можно?» – восторженно воскликнула Машка и тут же умолкла, решив, что она еще недостаточно похудела, чтобы мечтать о полете на воздушных шариках. «Лучше б премию выдал», – пробрюзжала Ольга Васильевна, но от своей доли презента не отказалась – внукам радость. А Светка нарисовала на шарике мишень и расстреляла ее канцелярскими кнопками.

Мы с шефом все носили и носили шарики по офису, а их все не становилось меньше. Наконец мы устали и присели отдохнуть: он на свое начальственное кресло, я – на стул для посетителей. Небо за окном выгодно подчеркивало несерьезную лазурь, поселившуюся в кабинете. Все стало представляться нереальным и сказочным, словно какой‑то шутник‑волшебник взял и перенес комнату в самый центр самого большого облака. Мне даже показалось, что пол зыбко закачался под ногами. Хотя, возможно, это потому, что я вдруг поймала взгляд шефа, смотревшего на меня так, словно я в джинсах и майке пришла на прием к королеве. Мне сразу стало жарко, а мой босс отчего‑то закашлялся и оттолкнул шарик, запутавшийся в телефонном шнуре. Нахмурился. Похоже, что гуманистический порыв стал ему в тягость. Я решительно подошла к окну и рванула на себя створки. Свежий до дрожи ветер разбавил воздух – шарики оживились и пошли плясать по комнате. Мы стали ловить их и выбрасывать в окно. Их разносило по небу, а прохожие внизу недоуменно морщили лбы, пытаясь вспомнить, какой же сегодня праздник. Когда последний шарик был изловлен и выпущен на волю, температура в комнате сравнялась с температурой за окном: казалось, что осень густым нектаром щедро перетекла с улицы в наш офис. Машка бы оценила эту метафору. Ольга Васильевна буркнула бы, что уже холодно. А Светка просто ревниво промолчала бы. Потому что Шматко О.А. стоял прямо над моим плечом и неслышно дышал, согревая пространство вокруг меня. И тут я подумала: а зачем что‑то менять в осени? Ведь она и так безумно хороша!

 

Актриса весна

 

«Несмотря на затертость образа, театр – первая ассоциация, возникающая сразу после того, как вы отрываете от календаря листок, на котором написано «28 февраля». Занавес‑облака раздвигаются, софиты‑солнце зажигаются и на сцену величаво вступает Примадонна Весна. Сегодня она играет роль Королевы Тающего Снега. Но завтра с неменьшим успехом может перевоплотиться в Девочку‑Подснежник, озорно бегающую наперегонки с весенним ветерком. У весны тысячи масок: то нахмурится сиреневой тучкой, то сверкнет солнечной улыбкой, то всплакнет светлым дождиком.

В этом она родня нам, женщинам. Внутри каждой из нас живет актриса – ей бы стоять на краю сцены, в круге света, смотреть в зал, полный ждущих глаз, купаться в аплодисментах… Тот факт, что «артистов кино и театра» среди нас единицы, отнюдь не меняет нашу лицедейскую сущность. Желание играть – у нас в крови, и его не вытравить оттуда ни рутиной, ни сбежавшим кофе, ни весенним насморком…»

«Бред какой‑то», – поморщилась Рита, бросив журнал с напечатанным в нем эссе на сиденье рядом с собой. Пробке не было конца – машины ползли медленнее улиток, меся колесами грязь и раздраженно фыркая друг на друга выхлопными газами. Солнце слепило глаза, радиоэфир пошло шутил на тему мартовских котов, а Алексей вот уже четвертый день пребывал в какой‑то мифической командировке – и это накануне пятнадцатилетия свадьбы, хорош подарочек ничего не скажешь! В общем, ничего хорошего в этом растиражированном поэтами и романтиками сезоне Рита не видела. Уж кем‑кем, а актрисой она себя чувствовала меньше всего. Несмотря на то, что томящиеся в пробке водители‑мужчины норовили заглянуть в окно и даже выкрикнуть какой‑нибудь залихватский комплимент. Рита скомандовала себе «Занавес!» и надела солнечные очки. Ее сцена была пыльной и скрипучей, а в закулисье остро пахло тоской и неуютом…

Призывно тренькнул мобильник – на дисплее высветился конвертик: «Моя королева! Жду тебя в кафе «Апрель» сегодня в “семь”». «Что за бред», – привычно подумала женщина, досадуя на «глюки» в сети, отправившие послание по ошибочному адресу. Она хотела было уже очистить папку «Входящие», но вдруг представила, как бедный юноша будет ждать свою возлюбленную, плененную весенними сумерками, а она – весточки от любимого, заблудившейся в электронных волнах.

Рита улыбнулась, заметив, как чужая любовь невольно настроила ее на поэтический лад. А потом удивилась еще больше, поискав и не обнаружив в себе следы привычного раздражения, которое накатывало волной всякий раз, когда она становилась свидетелем чьих‑то нежностей.

«Вы ошиблись, набирайте номер точнее», – быстро наклацала она на клавиатуре и нажала на газ – пробка наконец‑то «рассосалась». Ответ пришел несколько мгновений спустя: «Твой номер, королева, золотыми цифрами вплавлен в мое сердце». Но нашей героине было уже не до переписки – ее затянуло в привычный омут встреч, телефонных переговоров, совещаний. Ее секретарша только и успевала менять документы на столе своей шефини и литрами варить ей кофе. Девушка очень удивилась, когда в конце рабочего дня начальница вдруг попросила ее узнать, где находится кафе «Апрель». Раньше Маргарита Сергеевна никогда не ужинала с клиентами, только обедала, и уж конечно, не в таких низкопробных заведениях – всё, где кофе стоил меньше пяти евро, девушка считала недостойным уровня ее босса, тем более «Апрель», в котором собираются поэты‑неудачники и студенты театрального училища – совершенно не перспективная публика. Она так и заявила об этом начальнице, но та все равно поехала…

«И зря», – в который раз за десять минут, мысленно перекрикивая гвалт и потягивая скверный кофе за плохо вытертым столом, подумала Рита. Но дело было не в обстановке и качестве напитков. Дело было в ее одиночестве. Не формальном, а сущностном: даже если бы к ней пересела вон та веселая компания, снимающая свое застолье на кинокамеру, Рита не стала бы чувствовать себя менее одинокой.

Как, когда, почему они с мужем отдалились настолько, что он позволяет себе оставить жену накануне дня, который когда‑то был для них самым счастливым?! Неужели любовь может вот так просочиться сквозь пальцы и ее не удержишь, не остановишь… Правда, у него всегда было туго с датами. Да разве в датах дело? Отбросив прочь мысли об Алексее, женщина еще раз незаметно оглядела публику: ее все‑таки не покидала надежда увидеть счастливицу – адресатку романтичных эсэмэсок. Но ни одна из девушек даже отдаленно не напоминала королеву. Все они были слишком шумные, раскованные, если не сказать вульгарные. Да и среди сильного пола никто не походил на автора образных электронных посланий. Их поэтические изыскания ограничивались, пожалуй, строчками: «Избей меня своей избой, губи меня своей губой…» Продекламировав это, молодой человек театрально упал на стул, в надуманно горестном жесте заломив руки. Не успела Рита по своему обыкновению окрестить все увиденное и услышанное бредом, как ее телефон требовательно известил о свежем сообщении. «Моя королева, я вижу тебя», – высветилось на дисплее.

То, что произошло мгновение спустя, Рита до сих пор вспоминает со смешанным чувством восторга, растерянности, ужаса и смущения. На нее сверху пролился дождь из лепестков роз. Натуральный дождь из натуральных лепестков. «Как это, оказывается, здорово», – с неуместной гордостью подумала Рита, ощущая на волосах и плечах, как фату, упругие розовые лепестки. Она чувствовала себя героиней плохо снятого кино, но отчего‑то ей это было очень и очень приятно.

«Снято! Всем спасибо – прозвучала вдруг команда. Рита растерянно оглянулась – от компании с видеокамерой отделился бородач в джинсовой куртке и, подбежав к женщине, церемонно поцеловал ей руку. «Отличные‑кадры‑просто‑находка‑не‑верю‑что‑вы‑не‑учились‑на‑актрису‑спасибо‑Леше‑привет, – протараторил он без пауз и знаков препинания и исчез так же быстро, как и появился. Раздались аплодисменты. Очень вовремя зазвонил мобильник. «Да», – схватила Рита трубку. Это был Алексей. «Поздравляю тебя, моя королева, с годовщиной!» Срывающимся от счастья голосом женщина поправила: «Ты ошибся. Годовщина у нас завтра». На что до боли родной голос беззаботно ответил: «У меня всегда было туго с датами. Я помню, что стояла весна – такая же, как сейчас, и тебя – в белом платье. Ты была такая… такая…» Рита напряженно слушала, как ее муж пытается найти подходящее слово, и даже не замечала, как по лицу бегут слезы. «Такая красивая. Как актриса!»

 

Наваждение

 

Иногда так хочется узнать, что скрыто под яичной скорлупой. Желто‑белая предтеча пышного омлета или мультяшный птенец неизвестного науке вида, а может быть… иголка. Лежит она там не год, и не два, уже и ржавчина успела ее слегка тронуть, и все ждет, когда кто‑нибудь освободит ее из известкового плена и сожмет сильными пальцами, чтобы… сшить подвенечное платье.

Инга усмехнулась своим мыслям: где бы она ни была, чем бы ни занималась, они (мысли) все равно сворачивали в сторону замужества. Вот и сейчас Инга катит перед собой тележку, доверху набитую коробками, банками, пакетами – этот продуктовый монблан венчает упаковка яиц. А вчера Инга весь день копировала документы для сегодняшнего совещания и в монотонном пыхтении ксерокса ей слышался ритм марша Мендельсона. А в облаках ей стали видеться то украшенный сливками свадебный пирог, то кружева на фате невесты.

– И ладно бы хоть какие‑то предпосылки к этому! – в сердцах сказала Инга подруге за чашкой чая в кафе.

Лара славилась своим умением разгадывать сны и вообще трактовать совпадения, двусмысленности и оговорки. Она была убеждена: ничто и никогда не бывает случайным. Каждое явление – будь то снег посреди мая или звонок одноклассницы, в девятилетнем возрасте уехавшей с родителями на Кубу и с тех пор не дававшей о себе знать, – все послано свыше в качестве подсказки или прямого руководства к действию. Наше дело – понять, о чем хотел сказать небесный канцелярский работник.

Инга не была против идеи о космической взаимосвязи всего сущего, но когда Лара начинала толковать о предопределенности каждого порыва ветерка, хотелось ее придушить! (Странно, как эта любовь ко всему иррациональному уживалась с талантом фотографа – Лара делала чудесные, тонкие портреты, в которых имело смысл все – от излома бровей до небрежно закинутой за ухо пряди.) И все‑таки сейчас Инга пришла именно к Ларе: больше невыносимо было находиться в вязком плену свадебных образов.

– И даже в яйцах? – с драматичной серезностью переспросила Лара.

Инга кивнула, помешивая ложечкой чай, но тут же остановилась: в невинном постукивании металла о стекло ей послышался звон венчальных колокольчиков.

– А Юрию ты об этом говорила?

– Лара, очнись! Мы с Юрой расстались три месяца назад.

– Я помню. Но ты разве не видишь – все указывает на то, что это было ошибкой?!

– Ну, при чем тут он?! Мы с ним даже не говорили о свадьбе никогда!

Инга рассердилась. Воспоминания о бывшем бой‑френде до сих пор доставляли ей боль. Юрий ушел без объяснения причин, если не считать за оное маловразумительное письмо в электронной почте, нашпигованное антисмайликами и прочими выражениями печали. Это было так на него непохоже (Юрий всегда предпочитал суррогатному общению живое и никогда прежде не пытался изъясняться с ней на английском языке), что Инга тут же принялась звонить парню. Но его телефон бесстрастно сообщал о невозможности соединения. Парень молчал три дня, а потом пришло новое электронное послание, из которого Инга окончательно поняла: Юра выдернул себя из ее жизни. Как морковку из грядки. Она физически ощутила ту пустоту в «грунте» души, которая вопреки всем законам физики ширилась и росла.

Парень позвонил месяц спустя. Говорил бесцветным голосом, что не ожидал и не понял, но вакуум в Ингиной душе заглушил смысл сказанного. Она тихонько нажала «отбой» и в тот же день поменяла номер своего телефона. За все это время девушка не ответила ни на один знак внимания со стороны противоположного пола. А вот теперь ее стало преследовать свадебное наваждение…

– Надо шить платье, – твердо сказала Лара.

Чашка в руках Инги подпрыгнула, и на скатерти расцвела коричневая роза.

– Ты сошла с ума? – нарочито вежливо осведомилась Инга.

– Не обязательно свадебное, – не слушала ее подруга. – Главное – белое и длинное. Вот увидишь, сразу произойдет что‑то хорошее! Я это чувствую…

Инга весь вечер думала над этими словами, а на следующий день позвонила Розалинде Самуиловне. Это была портниха от бога, как называла ее мама. Она умела сшить наряд, не снимая мерок, а лишь окинув фигуру клиентки придирчивым, колючим взглядом. Инга шила у Розалинды платье на выпускной бал. Все, даже учителя, подходили и трогали летучий муаровый шелк – казалось, что платье одновременно и стекает по фигуре, и обволакивает ее эфемерным облаком. Портниха, увидев свою давнюю клиентку, нисколько не удивилась. «Будем шить длинное и белое», – безапелляционно заявила она. Инга покорилась.

В дни, пока шилось платье, Инга ходила как в тумане. Нет, наваждение, в каждом бублике рисовавшее ей обручальное кольцо, отпустило девушку. Зато ее начала преследовать неизбежность какого‑то чуда, о котором подруга Лара, впрочем, говорила как о закономерности. Умом Инга понимала, что связь между платьем и счастьем бывает только в сказке, но ничего не могла поделать с мускулами лица – они беспрестанно растягивались в блаженную улыбку.

Ранним солнечным майским утром позвонила Розалинда Самуиловна и торжественно сообщила, что заказ готов. Портниха всегда с большой помпой обставляла финальную примерку, что придавало вещам, вышедшим из‑под ее рук, некую судьбоносность.

На примерку поехали вместе с Ларой. Платье было волшебным – нежным бисером обнимало шею и струящимися складками спускалось к ногам. Инга чувствовала себя в нем если не богиней, то ангелом. «Поехали, скорее, скорее!» – затормошила подругу Лара.

Девушка стояла над обрывом – нежный шелк, влекомый ветром, бил ее по ногам. Инга понимала, что выглядит глупо и даже пошло, но противиться Ларе, которая чуть ли не волоком привезла ее сюда, было невозможно: подруга обладала энергетикой тайфуна и цунами вместе взятых, особенно когда дело касалось фотографии. Лара велела подойти ближе, отставить одну ногу, выгнуть спину, расслабить пальцы. Инга послушно меняла позы (стараясь не обращать внимания на дыхание бездны под ногами), Лара как заведенная щелкала затвором – и в какой‑то миг показалось, что чудо сбыточно и необратимо! Но ничего не произошло. Не прилетел рыцарь на крылатом коне, чтобы спасти сорвавшуюся вниз Ингу. Не спустилась с облака лесенка, увитая плющом, и не поманила в царство прекрасного принца, сына Фата‑Морганы. Даже лимузин с маститым режиссером не проехал мимо, лишив мэтра возможности воспламениться видом обворожительной незнакомки на краю пропасти…

Закончив съемку, девушки скучно сложили вещи и уехали.

Потянулись длинные, тягучие, как жевательная резинка, дни. Инга почти забыла о полубезумной фотосессии, да и платье висело в самом дальнем углу гардероба. Лара пригласила подругу на персональную выставку. Среди множества лиц‑портретов – красивых и уродливых, пышущих юностью и изрезанных морщинами, плачущих и смеющихся – Инга увидела и свое. Она даже не сразу узнала себя – таким вдохновенным и счастливым был ее вид под стеклом, под которым было написано «Девушка у обрыва. Наваждение». Инга засмущалась и принялась рассматривать экспозицию по второму кругу, чтобы вернуться к своему портрету уже более подготовленной. Но там уже стоял мужчина. Впрочем, слово «стоял» лишь приблизительно передает смысл увиденного Ингой: мужчина словно врос в пол. То ли оттого, что он так напряженно вглядывался в снимок, то ли от смутного узнавания этой спины Инге вдруг стало зябко и тревожно. Тот медленно обернулся. Это был Юрий.

 

Эти двое никогда не узнали, что в этот же день, когда они вновь обрели друг друга, в Кентакки был арестован некий Роберт Эсбери – за создание и распространение особо опасного вируса под названием Delusion («наваждение» в переводе). Программа, запущенная в мировую сеть, поражала компьютеры пользователей изощренно‑садистским спамом: они получали письма с признаниями в нелюбви и просьбой о прощении от людей, которых вирус выбирал наугад из адресной книги. Многие воспринимали это как недоразумение или неудачную шутку, но не в случае, когда подобные послания получали сразу оба из пары, как это случилось с нашими героями.

У полиции оставался только один вопрос: почему фантазия хакера пошла таким изворотливым путем. На него Роберт отказался дать ответ. Но штатный психолог при отделе расследования, кажется, догадался – это была месть за отвергнутую любовь…

 

Амок

 

В дни, когда лето так свежо, юно и еще не обвялено солнцем, когда на листьях еще не высох пахучий младенческий клей, когда небо, омытое первыми майскими грозами, уже стряхнуло с себя мутную вуаль межсезонья, – в такие благословенные дни я прихожу в этот дворик, сажусь на скамейку (краска на ней всегда облуплена), смотрю на окна второго этажа и иногда даже не плачу. Когда‑то этот дом – типовая кирпичная пятиэтажка – казался мне дворцом… Я смотрю на него сквозь линзы слез, заполнивших глаза, и вместо просевших подъездных ступеней и подслеповатых окон полуподвала вижу зубчатые стены, башенки и стрельчатые окна. Где‑то в глубине анфилады комнат спряталась маленькая светлица. В ней едва помещаются узкая кровать и комод из потемневшего от старости дерева. На его задней стенке – тайный рычажок. Тому, кто сумеет его найти, откроются все тайны мира. Отлученная от них, я чувствую себя особенно одинокой…

… «Слово «одержимость» принадлежит к тем немногим словам, которыми полностью исчерпывается человеческая натура». Рита с восторгом захлопнула книжку – разве можно было бы сказать лучше?! Тринадцатилетние девочки часто записывают в дневник понравившиеся им фразы из прочитанных книг, но не всегда указывают имя автора. В результате в девичьих записных книжках инкогнито соседствуют Платон с Омаром Хайямом, а африканские пословицы с афоризмами дворово‑блатного происхождения. Именно таким был дневник Риты. Он был ее советчиком и утешителем в дни, когда, казалось, весь мир шел на девочку войной; и верным помощником и консультантом, когда учительница задавала домашнее сочинение на свободную тему. Черпая из бездонного колодца мировой мудрости, Рита испытывала мимолетные угрызения совести, которые, впрочем, неизменно компенсировались очередной «пятеркой». Правда, справедливости ради стоит заметить, что в конце восьмого класса на страницах дневника стали все чаще появляться собственные «умные мысли», как она их со смешком называла, пряча под иронией боль, и надежды, и страх перед разочарованиями, и какую‑то иррациональную веру в то, что рыцари в сияющих доспехах существуют не только в средневековых балладах…

Рита бездумно водила по бумаге ручкой, и из‑под нее вырастали замки, кони, мечи и розы. Люди ей удавались хуже, но образ юноши с рыжеватыми вихрами и солнечной улыбкой, как пришитый, стоял у нее перед глазами. Девочки‑подростки мало задумываются над многогранностью понятия «амок» – слово «одержимый» им известно только в контексте религиозных триллеров. Зато дамы в возрасте, который принято называть элегантным, очень хорошо понимают, о чем идет речь. И очень радуются, что времена, когда «любовь» рифмовалась с «кровь», а желание обладать душой и телом любимого становилось полновластным хозяином психики, давно миновали. Потому что страсть оставляет после себя дымящиеся руины, под которыми еще долго не пробиться ростку новых чувств. У некоторых счастливиц инстинкт самосохранения так силен, что не позволяет им пускаться в опасное плаванье по бурному морю любви. Рубя на корню малейшие проявления эмоций, выходящих за рамки политкорректности, и пресекая любые попытки судьбы расширить диапазон эмоций и впечатлений, эти женщины живут в очень удобном – выхолощенном – мире. Дозированные чувства, целеустремленные улыбки, фатальная предсказуемость жестов и комплиментов – я не завидую им. Но и себе я тоже не завидую… Не научившись в юности управлять собой, контролировать свои мысли и намеренья, держать в ежовых рукавицах свое либидо, я прошла все круги ада под названием «любовь» и получила на финише кубок горькой опустошенности, по чьему‑то недоброму умыслу имеющий статус награды. И только какая‑то тонкая ниточка, крошечная заноза не дает мне смириться, забыть и забыться. Это она приводит меня каждый год во двор, где отцвела моя юность, где было столько всякого – хорошего и плохого, но одинаково ценного и важного. И я прихожу, сажусь, смотрю. Иногда не плачу. Интересно, кто теперь живет в нашей бывшей квартире и кто обитает в моей «светлице»? Ремонт, наверное, делали раз десять, мебель, скорее всего, поменяли… Мне безумно жаль моего старенького комодика, служившего мне и письменным столом. Когда родители переезжали, я была в летнем лагере. Они никак не могли понять, почему я так убиваюсь по старой рухляди, ведь в новой квартире моя комната обставлена по высшему разряду. Они просто не знали о тайном ящичке и тетради, хранящейся в нем… Мне почему‑то кажется, что в тех полудетских строчках таится разгадка моей жизни, приблизившейся к той черте, за которой начинается (но заканчивается ли?) кризис среднего возраста…

… Почему никто не покрасит скамейку? Во времена моего детства она всегда блестела ярко‑желтой краской. Да‑да, и небо было голубее, и трава зеленее. Я усмехнулась, поймав себя на мысли, что так легко скатиться в ворчливое морализаторство, когда тебе не вернуть того, о чем тоскуешь.

– Маргарита Сергеевна! – вдруг услышала я и не сразу сообразила, что эта вихрастая рыжеволосая девочка обращается ко мне. В этом дворе никто не называл меня по имени‑отчеству…

– Мне кажется, это ваше? – рыжик протянула мне что‑то, и у меня перехватило дыхание раньше, чем я поняла, что это.

– Откуда?!

Девочка солнечно улыбнулась и махнула в сторону дома:

– Мы теперь с папой там живем.

На балконе второго этажа стоял рыцарь. Он был без доспехов, и меча при нем не было, но рыжие вихры и солнечная улыбка не оставляли сомнений: это он. Он почти не изменился с тех пор, как позировал мне, сам того не ведая. Я махнула рыцарю рукой. Он махнул мне в ответ. Лето только начиналось. А жизнь?.. А жизнь продолжается.

 

Если бы я была волшебницей…

 

«Если бы я была волшебницей, я сделала бы так, чтобы времена года сменяли друг друга строго по календарю. Первого сентября у меня деревья враз покрывались бы звенящей золотой сбруей. Первого декабря непременно начинал бы валить снег. А первого марта … Первого марта я бы до упора утопила клавишу ON, «включая» целый оркестр звуков, пение птиц, перезвон сосулек, журчание ручейков и едва слышное пыхтение, с которым пробиваются сквозь тяжелую почву первые ростки самых нетерпеливых, самых бесстрашных цветочков…»

Таня сидела на диване, поджав ногу, и, неотрывно глядя в окно, ждала наступления весны. Ей было так нужно, ну, просто очень нужно, чтобы она поскорее пришла! Соизволила, прийти, снизошла до нее, Тани … А то уже второе марта на календаре, а весны ни в одном глазу! Какие‑то невыразительно серые потеки на асфальте, стылая хмарь в небе и попахивающий бензином (а не подснежниками!) воздух. Тане казалось, что все ее неприятности связаны как раз с тем, что март забыл о вежливости королей. А может, это слишком недальновидно – требовать пунктуальности у такой легкомысленной особы, как весна … Таня глубоко вздохнула, еще раз посетовала на то, что она не волшебница, и последовательно приняла душ, таблетку и решение. Душ с бодрящим апельсиновым гелем. Таблетку поливитаминов. И решение не лелеять свои неприятности в надежде на смену сезонов, а «бороться и искать, найти и не сдаваться!». Мельком отметив, что сестра родом из пионерского детства была бы довольна узнать, что её младшая родственница руководствуется забытыми, но такими надежными лозунгами, Таня вышла из подъезда. На улице вовсю хозяйничал Не‑март. Таня показала ему язык и, стараясь не обращать внимания на равномерно распределенную в природе серость, отправилась в зоопарк. Там её ждала неприятность № 1. Точнее, изначально это была большущая (весом в пол‑тонны!) приятность, но возникли нюансы. Никто из компетентного персонала не понимал, почему от новорожденного бегемотенка отказалась мамаша и почему он, в свою очередь, отказывается от такой питательной и суперполезной для маленьких великанов молочной смеси. Таня была убеждена, что все дело в недостатке весны (ведь бегемотик на генетическом уровне знал, что чистенький и уютный вольер напоминает его родную саванну – сплошь залитую растворенным в горячем воздухе солнцем – не больше, чем моль напоминает махаона). Но участвуя в консилиуме ветеринаров и зоопсихологов в качестве волонтера, Таня не решилась озвучить свое антинаучное мнение. Да и что она могла сделать, кроме как тайком протащить в вольер горшок с только что распустившейся гортензией? Суррогат весны все же лучше, чем ее полное отсутствие…

Следующая неприятность жила по адресу Тополевая, 4. Крошечная патриархальная улочка в пять домов, затерявшаяся среди бетонно‑стекольных небоскребов… Её обитатели тоже были какие‑то потерянные… Эльвира Казимировна, например, лишилась смысла жизни ещё в прошлом ноябре, когда её единственная дочь с единственным внуком «предала родину и укатила в сытый глупый зарубеж». Дама принципиально отказывалась запоминать название бельгийского города, где теперь обитала её «бывшая семья», игнорировала попытки Western Union всучить ей «продажные евро» и ела только то, что приносила ей Таня. Органы соцобеспечения Эльвира Казимировна ненавидела, соседей – презирала, Таню – терпела. И, возможно, даже любила по‑своему, но её душа, обожженная негативом, просто органически не была способна на теплые чувства. Так думала Таня, пытаясь разжалобить свою подопечную рассказом о несчастном бегемотике. Старая дама слушала внимательно, но сочувствия не проявляла. «Ничего, вот придет весна, – говорила Таня, – и все наладится». Эльвира бурно выражала сомнение относительно взаимосвязи между сезонами и положением дел, а заодно и по поводу состава принесенного девушкой йогурта.

Третья проблема именовалась Максом и носила хронический характер. Их отношения вот уже года полтора колебались в фазе затухания, несмотря на регулярно предпринимаемые попытки «что‑то делать» и «как‑то все изменить». Просто Макс был музыкантом в возрасте Христа, а это неизлечимо. Но Таня этого не знала – в силу своей неопытности и чистоты помыслов, поэтому изо всех сил старалась уравновесить чаши весов «Макс» и «Таня», компенсируя его гирьки «поиск», «слава», «деньги» своими – «нежность», «борщ по‑полтавски», «гортензия».

Впрочем, гортензия оказалась бесполезной в обоих случаях – у Макса она стремительно завяла, у бегемотика – была изъята новым ветеринаром по линии Гринпис. Он очень возмущался Таниной самодеятельностью, обзывался на гортензию словами «аллерген» и «мутаген», но Таня‑то знала, что дело не в цветке, а в дефиците весны. Она, как капризный маэстро, ломается за сценой, заставляя себя ждать. А может, просто заблудилась в лабиринтах переходов или мостовых развязок – кто знает, какие там у них коммуникации … Таня представляла, как весна в не по сезону тоненьком ситцевом платьишке бродит по зеркальным коридорам, пытаясь из сотни дверей найти ту, на которой написано «Выход на сцену», и ей стало жалко – и весну, и бегемотика, и Макса, и Эльвиру, и себя. И почему‑то гринписовского ветеринара…

«Если бы я была волшебницей, я бы сделала так, чтобы курсы лечения, прописанные маленьким бегемотикам, были адекватны содержимому полок зооаптек, и чтобы их жизнь не зависела от того, соберут горожане нужную сумму к пятнадцатому марта (позже уже можно не дергаться) или нет…» Неужели она сказала это вслух?! А иначе почему Эльвира Казимировна так странно на неё смотрит? «Деточка, вам следует попринимать настойку лимонника», – проскрипела дама. Таня выгрузила очередную порцию молочной продукции, предназначенной для ублажения Эльвириного гастрита, и сказала, что бегемотику даже имя не дают – так мизерна надежда на то, что он выживет. «А вот это зря, – сказала Эльвира Казимировна, – назвали бы Батыром или Гераклом – глядишь, и пошел бы на поправку».

Макс вывел свою группу на площадку перед входом в зоопарк. Преодолевая явное неудовольствие бабушек на контроле, ребята все воскресенье пели о Лимпопо, растаманах и гиппопотамах – в африканско‑конопляной тематике очень смутно угадывался главный герой музыкальной акции. Хорошо ещё, Таня догадалась повесить рядом плакат с жизнеописанием бедолаги Геракла, нуждавшемся в супердорогой терапии его несовершенной ферментативной системы. Милосердие горожан потянуло на пятьсот гривен. Половину из них Макс оставил себе – на развитие – и алчно спросил, нет ли в зоопарке ещё зверей, нуждающихся в его помощи. Таня сгребла виртуальные гирьки, худо‑бедно поддерживающие равновесие в их отношениях, и швырнула их прямо Максу в лицо. Он не заметил и даже сказал, что вечером позвонит, а Тане в очередной раз показалось, что весна в этом году вообще не наступит…

«Я ценю ваш энтузиазм, – сказал ветеринар, когда Таня вручила ему переполовиненный гонорар, – но похоже, что мы бессильны: Геракл обречен». Но девушке ничего не хотелось слышать, ведь до пятнадцатого марта оставалось целых восемь дней! «Всего восемь», – мягко поправил врач.

Ложась спать, Таня привычно подумала: «Если бы я была волшебницей, я бы сделала так, чтобы ветеринарные врачи (кажется, их зовут Игори Сергеевичи) не теряли надежду на выздоровление своих пациентов, потому что…» Ход ее мысли прервал телефонный звонок. «Макс», – подумала Таня. «Эльвира», – сообщил дисплей мобильника. Таня испугалась: её подопечная никогда не звонила, наверное, что‑то случилось! Телефонная трубка возмутилась скрипучим голосом старой дамы: «Все, что со мной могло случиться, уже случилось! Продиктуйте‑ка мне счет вашего слоненка». «Бегемотика», – машинально поправила Таня и грустно улыбнулась: Эльвира решила растренькать на благотворительность свою мизерную пенсию. «Если бы я была волшебницей, я бы сделала так, чтобы Эльвира Казимировна оказалась подпольной миллионершей, испытывающей неприязнь ко всему животному миру, кроме африканской фауны! Но такое случается только в сказках…»

А весна все не шла. Эльвира Казимировна продолжала спускать в мусоропровод письма от дочери. Игорь Сергеевич вдохновенно смешивал коровье молоко с соевым, пытаясь накормить Геракла. Макс пачками сочинял нетленки и звал Таню в рецензенты. А она пыталась найти преимущества жизни в мире без весны. Ну, комаров не предвидится. Солнечного ожога не будет. А клубника, море, цветы? А счастье?!.

Счастье наступило пятнадцатого марта. Мамаша‑бегемотиха одумалась и с ревом, способным составить конкуренцию мотору реактивного самолета, ринулась кормить своего оголодавшего детеныша. Его пищеварительная система перестала сбоить, и за первый же день малыш прибавил полтора килограмма. Эльвира сдержанно обрадовалась этой новости, а вечером, когда Таня вместе с кефиром занесла и почту, почему‑то не стала отправлять в мусорное ведро заграничный конверт. Таня мысленно перекрестилась и снова поехала в зоопарк. Там царило ликование! Только Игорь Сергеевич не разделял всеобщей радости. Даже шампанское в его бокале пузырилось как‑то нерадостно … Он хмурился, а сотрудники пытались подбодрить его: это же хорошо, что лекарство не понадобилось, что природа оказалась мудрее! Зато на собранные деньги утеплили вольер! Вы приезжайте к нам, если что… «Лучше вы к нам», – банально отшутился врач и удалился под предлогом «собирать чемоданы». «Если бы я был волшебником, – думал он по дороге в гостевой домик, – я бы сделал так, чтобы у Тани было биологическое образование и чтобы её зачислили в штат головной конторы…» «А если бы я была волшебницей, – мысленно ответила ему Таня, – я бы сделала так, чтобы весна все‑таки приходила строго по расписанию. А биофак я закончила семь лет назад и почти ничего из программы не забыла. Правда, язык придется подтянуть и загранпаспорт у меня, наверное, просроченный, а так меня здесь больше ничего не держит – все три мои проблемы решены, весна так и не приходит, так что…»

Весна пришла на следующее же утро. И тогда Таня убедилась в том, о чем давно подозревала: глаза у Игоря Сергеевича не серые, а синие, как чистое и высокое мартовское небо.

 

 

[1] Колумнист – автор, единолично ведущий колонку (раздел, рубрику) в каком‑либо издании.

 

Почитаем вместе?

Screenshot_8

И снова пятница. И снова вопрос — что почитать на выходных?А давайте вместе почитаем? Нашли повесть, автор неизвестен, но анонс немного заинтриговал. Рискнули поместить ее в нашу библиотеку без предварительного прочтения.Повесть должна быть о любви. об отношениях, о жизни, плюс какая-то там есть интрига. Обьем небольшой — всего 50 страниц. Почитаем?

Варвара Бурун. Шанс.

Что еще почитать? Легкие короткие рассказы:

Перышко.    Голубь.   Последний лист.     Уроки французского.

Наталья Никишина. Три романтических рассказа.

Пчеле

Осенние качели

Листья сыпались с каштанов и тополей и оставались лежать на дорожках до следующего утра, когда дворники сгребут их в кучи. И даже сквозь старый джазик, который ненавязчиво звучал на открытой террасе, слышался шорох, с которым проходили сквозь эту опавшую листву туфли, кроссовки, ботинки… Было еще тепло и работники кафе не спешили убрать столики с улицы. В этот, довольно ранний для выходного, час посетителей было немного: Карина и еще три девушки далеко от нее за угловым столиком. Утром она с решительностью прыгающего в воду человека сказала себе: «Сегодня». Оделась обычно, как на работу. Не стала краситься и делать что‑нибудь с волосами – просто заколола их в хвост. Пошла пешком. И пока шла, нагнетала в себе особое настроение: «Все получится, все получится».

И вот теперь Карина сидела в кофейне уже час и с каждой минутой решительность уходила из нее, как пузырьки из шампанского. Он должен был появиться здесь сегодня. Должен. Она готовилась к этому дню так долго. С того мгновения, как увидела его именно здесь, в этом кафе с другой. Тогда все заледенело у Карины внутри. А потом наоборот, ей стало жарко, словно от стыда.

Он вел свою девушку за руку. А она слегка отставала. И казалось, что он тащит ее за собой. А ведь когда Карина пыталась взять его за руку, он говорил обычно: «Перестань играть в бэби. Тебе это не идет». И вот он волок за руку двухметровую дылду, как будто всю жизнь так ходил. И девушка чуть приостанавливалась и дулась слегка, и упрямилась… А он улыбался всем своим лицом. Лицом красавца с каких‑то неведомых экзотических островов, лицом капитана парусных яхт, лицом ее любимого… И когда она увидела это почти год назад, то поняла, что вернет его. Любой ценой. Дала себе слово. Поклялась. И забыла про эту клятву. Забыла от ноющей постоянной боли.

«Пора включать мозги», – сказала она себе после месяца терзаний и вопросов неизвестно к кому «За что?». Пора. Потому что плакать уже не хватало сил. В груди что‑то словно надорвалось от постоянного ночного плача. От сигарет спеклось в горле. И она села и выписала на чистом белом листе все, что знала про него. Привычки, пристрастия, слабости, мечты… О, она многое про него знала. Даже то, чего он сам не знал о себе. Ведь человек не видит, как он спит и какое у него лицо, когда он ест. Она знала его маленькую, безобидную жадность к смешным безделушкам. Она знала его ревность к чужим успехам. И пристрастие к почти дамским сигаретам. И его утреннюю лень, и ночные страхи… Она видела его голым и боящимся. Она была с ним, когда у него болело ухо. И когда он торжествовал победу. Она дала ему полгода на то, чтобы он забыл ее совсем. И избавился от внутреннего раздражения, которое всегда испытывает мужчина, сделавший больно, по отношению к той, кому он причинил эту боль. А потом, когда она придет в его жизнь снова, то уже никогда больше не будет доверчивой и безоглядной. Она просчитает все‑все. И станет ему незаменимой. И будет держать его на длинном, но крепком поводке. И никогда не отпустит.

Карина осторожно, между прочим, собирала информацию. И была в курсе всех событий в его жизни. Знала о том, что Игорь расстался с той высокой девушкой, о том, что поменял машину, что появлялся с известной певицей на фестивале, что дважды спрашивал про нее, Карину, у знакомых. Круг был общий. И она давно могла бы, словно невзначай, встретиться с ним где угодно. Но сознательно откладывала этот момент. Пока все не сложится особенно удачно для нее. Странно, но она даже не ощущала по настоящему, что они не вместе. Так плотно ее мысли были заняты им. Она разговаривала с ним вечером и утром. И даже привыкла к постоянному чувству печали, окутывавшему сознание, словно темная плотная ткань.

И вот он появился. Карина не вздрогнула, увидев его прямо перед собой. Элегантный, свободный. Глаза зеленые, волосы черные. Улыбка сияет на смуглом лице. Девушки за угловым столиком развернулись в их сторону. Еще бы! На него так реагировали все женщины, независимо от возраста. Когда‑то она, дура, даже радовалась этому: вот какой у меня мужчина!

– Привет! – Сказала это легко, словно вчера расстались. Тоже улыбнулась безмятежно.

– Обалдеть – сколько же мы не виделись?

– Да давно.

На лице Карины полная незаинтересованность: никаких намеков на былое. А Игорь наоборот засиял. «Конечно, он всегда норовит очаровать кого‑то просто по привычке».

– А что в наших краях?

«Присел за столик».

– Работаю рядом.

«Соврала, конечно. Но вряд ли догадается. Потом скажет, что офис поменяли».

– В воскресенье?

«Ага! Хочет продолжить разговор – прекрасно».

– Да, шеф – зверь. Заказ срочный. Пашем. Вот вышла обдумать дела свои скорбные.

«О, его пальцы. Знакомые, красивые. Стучит тихонько по столу. Нервничает, значит. Значит, встреча с ней ему не так уж безразлична. Хорошо!» И Карина улыбнулась еще ослепительнее:

– Ну судя по твоему веселому виду не слишком ты скорбишь. Что вообще поделываешь?

– Да тусуемся по маленьку. Там сям. Вот завтра собираемся у одного дядечки важного. Да ты его должен знать. Корольков.

Вот этот момент. Уж Карина‑то знала, как нужен Игорю этот ушлый и обладающий огромным влиянием Корольков.

– Что, тот самый?

– Ну конечно, тот самый.

«И тебе, Игоречек, вовсе не обязательно знать, какими трудами она вышла на этого дядечку. Сколько вложила сил в то, чтобы быть принятой на равных в этом самом элитарном кругу. И все ради вот этого момента».

– Интересненько… И что это вы затеяли?

«Попался! Попался!» – заликовало все внутри. Но на лице полное спокойствие.

– Да так. Проектик один. Пустячок, а приятно.

– Да, хотел бы я с ним потолковать.

– А пошли со мной.

Между прочим предлагала, без энтузиазма.

– Да ну, неудобно.

– Удобно. Все будут с кавалерами. А я что‑то бедняжечка всех отшила не вовремя.

Легчайший намек на то, что вообще‑то успехом пользуется, но сейчас временный простой в личной жизни.

– Ну, пойдем, коль не шутишь.

– Заметано. В семь. На углу возле часов.

Вот тут единственное напоминание о прошлом. Не спросит, у каких собственно часов, – значит, прекрасно все помнит.

– О’кей.

А теперь надо было быстренько уходить, чтобы Игорь не испугался ее заинтересованности. И она распростилась, и пошла по парку, куда‑то вдаль по дорожкам, шурша листьями. Сделано. Он схватил наживку. Дальше все уже подготовлено. И совместный проект. И частые встречи. И общие поездки в маленькие красивые городки… А там… Но про это рано еще, рано. Не сглазить бы.

Листья мягко стелились под носки ботинок. Внутри у Карины все тряслось. Выходило напряжение после разговора. И она села на скамейку вдали от центральной аллеи. Самое время покурить и расслабиться. Стала искать зажигалку. Руки слегка дрожали. Наверное, зажигалка осталась на столике в кафе. Хороший знак. Первый, самый важный шаг сделан.

Зажигалка так и не нашлась и Карина побрела дальше, в поисках кого‑нибудь, у кого можно прикурить. Но попадались всё мамы с детьми. Ближе к торговым заведениям выходить ей не хотелось: вдруг Игорь пойдет туда же? Ни к чему повторная встреча.

Возле каких‑то необитаемых каруселей Карина увидела наконец мужчину. Точнее, парня лет двадцати. Занят он был делом совсем не мужским: собирал желтые и красные листья. Карина удивилась, но потом решила, что на сумасшедшего тот не похож. Обычный молодой человек. Джинсы, куртка, бейсболка задом наперед. Мало ли зачем ему листья – может художник…

– Не найдется ли у вас зажигалки? – спросила присаживаясь на какой‑то пенек рядом.

– Не курю.

Она вздохнула:

– Черт!

– Сейчас придумаем что‑нибудь… – отреагировал на ее расстроенное лицо парень. И вынул увеличительное стекло. И минут пятнадцать они вдвоем завороженно смотрели на тлеющее пятнышко на листочке бумаги. Потом пятнышко стало кусочком пламени, бесцветного на ярком солнце.

– Обалдеть! – прошептала Карина. Почему‑то ей возникновение огонька показалось чудом.

– Ерунда… – польщено заметил парень. Карина прикурила и выпустила голубоватую струйку дыма в ясный воздух.

С полчаса они болтали о всякой ерунде. Его звали Игорь. Это тоже поразило ее. Словно на что‑то намекалось ей свыше этим обычным, банальным совпадением. Наконец Карина не выдержала и спросила:

– Слушай, а зачем ты листья собираешь? Рисовать будешь или фотографировать?

– Просто так. Захотелось…

– Но это какое‑то не мужское желание…

– Подумаешь, мужское – не мужское… Женское – не женское… Хочется мне и собираю. Разве у тебя так не бывает, что просто хочется лечь на траву или залезть на крышу?

Карина задумалась. Бывает ли с ней такое? Или не бывает? И чего ей хотелось сейчас? Хотелось бродить среди деревьев парка. Хотя нужно было готовиться к завтрашней встрече. Бежать в салон. Приводить себя в порядок. Выбирать наряд. Завтра можно произвести впечатление: есть законный повод. Игорь поймет, что это не на него рассчитано, а на тусовку. И не насторожится. Но отметит, что она хороша. Но делать все это не было ни малейшего желания. Вот другое дело смотреть на малюсенького паучка на серебряной нити и радоваться тому, как ловко он раскачивается на ней и зависает в синем‑синем осеннем воздухе… Хотелось… Хотелось выкинуть из головы всю эту сложную интригу и просто наслаждаться тишиной и ясной погодой. Забыть всю боль и горечь поражения. И плыть в синем‑синем осеннем воздухе бездумно и легко.

Этот Игорь, словно понял что‑то, вдруг предложил после длинного молчания:

– Пойдем на качели?

И они побежали туда, где за оградкой ржавели старые качели. Игорь открыл дверцу, потом нашел какую‑то штуку, блокирующую тяжелую, железную лодку. И они стали раскачиваться. Сначала со скрипом, потом все стремительнее и легче. И вот уже перед ней неслись кроны деревьев, клочки неба в облаках, далекие крыши. И Карина закричала от восторга и ужаса. И казалось ей, что она действительно летает высоко‑высоко.

После этого полета ноги плохо шли по земле и голова кружилась. И они еще побросали друг в друга охапками листьев. Потому что настроение детское, словно у сбежавших с урока школьников, продолжало циркулировать в крови. Потом захотели есть. Дико захотели. И съели по шашлыку. И выпили по бокалу пива. А уже в сумерках, которые настали рано (все‑таки осень была на дворе, погожая, райская, но осень), Игорь сказал:

– Я тут буду в следующие выходные… Приходи…

– Может, приду…

От того, что он не спросил номер мобильного, не рассказывал о себе ничего выгодного и не лез к ней в душу, Карине было очень легко. И только придуманный ею поводок для другого, так долго любимого Игоря тянул ее назад, туда где она распоряжалась чужой судьбой. Или думала, что распоряжается.

На следующий день Карина пришла на встречу в своем обычном свитере, джинсах и безо всякого макияжа. «Не хочу, – вдруг поняла она. – Больше не хочу». И снова ощутила полет над деревьями и крышами. Дальше она сделала все, как и собиралась. Познакомила Игоря с важным человеком. Намекнула на то, что он, Игорь, – незаменимый специалист и очень пригодится в работе… И уехала из гостей раньше всех. Хотя Игорь уговаривал задержаться. И даже предлагал потом заехать куда‑нибудь отметить их новые отношения. Так и сказал «новые отношения»… Она улыбнулась и вслух произнесла:

– Потом как‑нибудь.

А про себя отчетливо сформулировала: «Я отпускаю тебя. Иди с миром». И ни тоски, ни печали она не почувствовала, когда вернувшись к себе, выпила кефир и легла на диван.

Качели продолжали взмывать вверх. И сердце захватывало от высоты. И свобода наполняла ее.

 

Принц без коня

Что делать непогожим осенним днем одинокой женщине, если у нее выходной? Заниматься уборкой в квартире? Смотреть телевизор? Читать дамский роман? Да сколько можно! Надоело. И Даша, задумчиво сжевав кусок пирога, который испекла накануне, отправилась по магазинам. Из всего вышеперечисленного вы можете сделать вывод, что Даша являлась какой‑нибудь никому не нужной и неинтересной закомплексованной пожилой девушкой, работающей в низко оплачиваемой бюджетной сфере. А вот и нет! Она была – ого‑го! Та еще штучка, как говорил ее папа. Она занималась банковскими сложными делами. Вела эти дела с очень серьезными людьми. И выглядела в соответствии с высоким окладом и занимаемой должностью. То есть стильно, чуточку консервативно и очень ухоженно. Никто не дал бы ей ее тридцати пяти. Ну, в крайнем случае, двадцать восемь. Помимо скучания дома, в редкие выходные у нее всегда была масса неотложной работы, куча приглашений на вечеринки и презентации и некоторое количество поклонников. А также парочка ретивых молодых клерков, умный дядечка юрист и даже продюсер из сферы шоу бизнеса с тощей косичкой и толстым кошельком. Но Даша была бессердечна, как и положено банковскому служащему высокого ранга. С мужчинами у нее были очень спокойные и прохладные отношения: вечер в ресторане, немного музыки и так же немного секса. Звонок будильника и – гостя за порог, а сама за работу. Что никакой любви не существует, Даша знала твердо. Как может существовать то, чего ты никогда не встречала? Хотя мама говорила ей: «Дашуня, вот ты никогда не была в Монако. Но ведь это не означает, что никакого Монако нет в природе…» Даша смеялась и целовала маму в нос. Но мнения своего не меняла.

Итак, в этот непогожий день Даша медленно ходила из магазина в магазин, примеряя кофточки и жакетики. Занятие, требующее вдумчивого отношения и хорошей силы воли. Не хватать все, что вроде бы неплохо, а ждать тот момент, когда попадется самое то. Но оно все не попадалось, и Даша, пройдя пять или шесть магазинчиков в центре города, которые гордо именовались бутиками, зашла в кафе. Зашла как‑то машинально. Это было не ее место. Она обычно забегала на минутку в заведения, сияющие чистотой и никелем. Там упоительно пахло хорошим кофе. И подавали маленькие пирожные с цукатами. Но на этот раз Даша почему‑то спустилась по ступенькам в подвальчик, который прежде не замечала. И он живо напомнил ей общепитовские кафе времен ранней юности. С сыроватым воздухом, грязными столиками и занятыми своей отдельной жизнью официантками. Свободных мест было мало, и Дарье пришлось сесть за один стол с каким‑то слегка потертым мужчиной. Оглядываясь по сторонам, она удивлялась, что такие места еще сохранились в центральной части города. И ей вспомнилось, как на первом курсе с девчонками они забегáли после стипендии в такие вот пельменные и шашлычные. Им тогда казалось, что это настоящие рестораны. Других они и не видели. И как весело было! И над чем‑то они хохотали, просто умирали от смеха… что им тогда было так смешно? И быстро, лихорадочно рассказывали друг другу про то, как некто посмотрел, а другой некто сказал. Тогда Даша считала, что вот‑вот из‑за угла выскочит, появится, как у Булгакова, ее самая настоящая любовь. И тревожный цвет туч, и косая полоса ливня на горизонте, и мокрый асфальт, и запах каштанов подтверждали это: сейчас, вот сейчас произойдет чудо. Возникнет из миражей осеннего города Принц. И будут цокать копыта коня. И плащ уютно укроет Дашу, когда Принц посадит ее рядом с собой. Но шли годы. Было много учебы и труда. Принц не являлся. Мысли, энергия, чувства были поглощены карьерой. И сил на переживания о том, чего нет и быть не может, просто не оставалось. Однажды она услышала, как одна банковская служащая говорила другой: «Дарья какая‑то замороженная… Как рыба из холодильника…» А та, другая подтвердила: «Ага, знаешь, не просто рыба – акула! Зазеваешься – сожрет!» «Ну и хорошо, – подумала тогда Даша, – акула – это то, что надо». Лицо ее становилось все жестче, глаза приобрели стальной оттенок. А поклонники и клиенты все чаще дарили ей сомнительный комплимент о том, что она «железная» леди.

– Вы позволите, я закурю? – раздался приятный мужской голос, и Даша вынырнула из мыслей о прошлом.

Это произнес человек, который все еще находился напротив. Она подумала, что голос ей нравится. Мягкий, теплый, низкий. Укрывающий, словно плащ. И она поглядела на человека напротив. Кого‑то он напоминал ей. Из совсем давних лет. Эта быстрая и ласковая улыбка, эти светлые волосы, падающие косо на высокий лоб, эти ярко‑синие глаза… Да, она определенно видела когда‑то этого человека. А человек говорил что‑то еще. Кажется о том, что у нее удивительное лицо. И что еще? Что такие лица бывают у театральных актрис, которые играют классику. И тогда она поняла, где его видела. Давным‑давно, когда она училась в девятом классе, по телевизору несколько раз показывали фильм‑сказку. И там был главный герой. Принц, разумеется. Ну конечно, это у него были синие глаза и светлые волосы… И точно вот эти пальцы, которые сейчас держали сигарету… И именно его Даша представляла себе, когда ожидала свою любовь.

Из кафе они вышли вместе. Даша легко шагнула под его зонт, и они пошли по улицам, почти прикасаясь плечами. Дождик шуршал и постукивал по зонту над их головами. И они разговаривали почти ни о чем и обо всем нас свете. Человека звали Костей. И Даша почти наверняка вспомнила, что именно так звали того актера, который играл Принца в фильме из ее юности. И возраст совпадал. Ведь он и должен был быть старше ее лет на пять. Сейчас Костя рассказывал ей о себе. О том, что у него интересная работа в театре. («Только мало оплачиваемая», – подумала Даша.) Что он вполне свободен. («После парочки браков», – снова мысленно прокомментировала она.) Что у него есть собака и кошка. Что он любит фильмы Кустурицы и не любит Тарантино. Из всего этого было совершенно ясно, что Костя герой не ее романа. Но она почему‑то никак не могла сказать: «Мне пора» и вежливо откланяться, поблагодарив за приятную прогулку. Вместо этого Дарья вдруг спросила его:

– Костя, а вы ведь снимались в кино лет пятнадцать тому назад?

Он растерялся и ответил вопросом:

– Дашенька, почему вы так решили?

– Но я же помню! Был такой фильм. Сказка. И вы там играли.

– Нет, – твердо сказал он, – я никогда не играл ни в одном фильме. К сожалению.

И они пошли дальше. И дождь шел рядом с ними, забегая вперед и заходя сбоку, и мешая видеть им что‑то, кроме друг друга.

Тогда Дарья решила, что ее новый знакомый просто не захотел признаться в своем киношном прошлом. Она нашла этому объяснение: человек знавал лучшие дни и теперь ему не хочется признаваться, что он оказался не слишком удачливым. Она даже придумала себе какие‑то подробности: как он был любим поклонницами и как потом все забыли про него, как он искал и не находил работу, как пил один в мрачных барах, как тосковал по той прежней жизни… А между тем, как‑то просто и обычно они начали встречаться. Сначала почти по дружески. Потом все более нежно целовали друг друга при встречах. Сидели в его неуютной холостяцкой «берлоге». Бродили по выставкам. Она ходила на его спектакли в маленький театрик, где он был режиссером. Бывало какой‑нибудь знакомый чуть удивленно спрашивал: «Кто это?» Она отвечала, что друг. «А, – говорил он в ответ, – а то я уж было подумал… Конечно, он тебе не подходит». А он ей подходил. Никогда ей не было так хорошо с другим человеком. С мужчиной. Синие его глаза смотрели прямо в нее и видели что‑то особенное в ее душе. И наполнялись восхищением. И она грелась этим восхищением. И совсем не замечала, что рядом с ней неудачливый и немолодой уже в сущности мужчина. Но ей хотелось, чтобы и в глазах других он стал тем, прежним победительным Принцем на белом коне. И она решила помочь ему.

Она больше не затевала разговор о его прошлом в кино. «Наверное, это его расстраивает», – решила Даша. И просто часто благодарила его: за удачный спектакль, который заставил ее плакать, за маленькие розы цвета осенних листьев, за слова, которые возвращали блеск в ее глаза. Оказалось, что это возможно: открыто дарить нежность и получать ее взамен. И что‑то происходило особенное между ними. Невидимая другим, плелась из тоненьких ниточек приязни и сочувствия прочная, долгая, настоящая любовь. Костик помолодел и уже не выглядел потертым. И одежда, все та же, была здесь ни при чем. Просто поменялось выражение лица. А Даша вдруг стала такой яркой, что президент правления намекнул ей как‑то, что не мешает выглядеть чуть строже. Но потом махнул рукой: «А впрочем, вам этот новый стиль идет необыкновенно!» А никакого стиля и не было. Было немного другой жизни: грустной и веселой, состоящей из обмена понимающими взглядами, из бьющих током прикосновений, банальных, но самых пронзительных слов… Однажды Дарья еще раз спросила Костю про тот давнишний фильм. И он снова не признался, что играл ту романтическую роль Принца: «Дашкин, ты ошибаешься! Это был не я!» «Ну, если тебе нравится отрицать очевидное, тогда пожалуйста…» – слегка надулась Даша. И немного расстроилась: если он не хочет вспоминать этот период жизни, значит, осталась эта больная точка. Но тут у Кости подоспела премьера, и они завертелись в куче хлопот. Костя – в своих режиссерских, а Даша – сочувственных и успокоительных. И был успех и аплодисменты, и чудесный вечер с актерами в театре после спектакля… И новый спонсор театра, которого отыскала Даша среди своих клиентов и подсунула ему буклет о творчестве своего любимого, сказал торжественную речь, намекнув на возможные гастроли за рубежом… А потом тесная комната, и такая же тесная для двоих постель, и нежный бред, и чудный вздор… И лучшее в мире утро, когда сначала Даша поняла, что укрыта тем невидимым плащом, а потом осознала, что это Костины объятия.

А еще через неделю, когда они вдвоем валялись на диване и пялились в телевизор, грызя сушеный миндаль, Костик вдруг поднялся и достал из шкафа кассету. Включил видик. Зазвучала смутно знакомая музыка, и побежали по экрану титры. Даша узнала фильм своей ранней юности – ту самую сказку о любви. И вот появился Принц. Спрыгнул с коня. Изящно поклонился даме. И Даша обомлела. Он ничем не напоминал Костю. Ни единой чертой. Это был темноволосый, черноглазый актер. Красивый и обаятельный, но он не имел ни малейшего сходства с ее любимым.

– Как же это? – потрясенно произнесла вслух Даша. – Я была уверена, что это ты…Что ты – Принц…

Костя обнял свою прекрасную «железную» леди. Вздохнул и сообщил:

Признаю´сь, Дашкин, – я и есть твой принц. Настоящий. А не из фильма. Вот такие дела. С конем правда пришлось расстаться во время скитаний. Овес нынче дорог. Но ведь главное, что я тебя нашел.

Двое целовались так, словно делали это первый и последний раз в жизни. И смеялась невидимая любовь. Обманщица и волшебница, которая непременно настигает нас, как бы далеко мы от нее не ушли.

 

Зимняя песенка

Если наши отношения с Геркой записать в виде кардиограммы, то пики придутся на 31 декабря каждого года. Почему‑то так выходит, что каждый Новый год мы с ним практически объясняемся в любви… а потом что‑нибудь происходит такое поганое, что тут же и расходимся. А если некий автор задумал бы написать про нас песню, то она не отличалась бы от детской народной: «У попа была собака…»

Вот в прошлый раз мы отмечали Новый год у Быстринского. Место отличное: самый край города, за высоткой начинается овраг глубоченный с замерзшим ручейком на дне, а на той стороне оврага уже село. Сначала мы, как положено, сели за столы дубовые… А столы у Быстринского действительно из дерева: он сам их делает, и столы и стулья, из огромных пней. И прямо напротив меня за этим столом, уставленным салатами и закусками, сидел Герка. И я сразу поняла: что‑то сегодня будет. Пока все ели и пили, а потом немедленно затанцевали, Герка все поглядывал на меня своим мудрым львиным взглядом. У него глаза, как у льва, очень близко посажены. И сколько лет мы друг друга знаем, а я все рассмотреть не могу какого они цвета.

Помню, что в двенадцать, когда все начали носиться с шампанским и, как всегда, облили какое‑то страшно дорогое Машкино платье, он подошел ко мне и молча осторожно ударил своим бокалом о край моего. За общим шумом тихий звон был почти не слышен. А после мы выскочили на улицу. И стали кататься на санках, которые нашли у Быстринского на антресолях, и просто на картоне с горы. Рядом запускали фейерверк, и небо время от времени освещалось разноцветными сполохами. Мы с Геркой ехали по склону, как‑то уместившись вдвоем на одних санях. И в какой‑то момент мы вместе упали в сугроб. И не вставали. А просто глядели на небо. На звезды. И голоса нашей компании были так далеко. И он поцеловал меня. И прошептал: «Зоська, Зосенька, ты такая красивая…» И казалось, что все уже ясно навсегда.

Но, когда мы вернулись в квартиру и опять ели и смеялись и пели дурацкое что‑то и оглушительно громкое, началась обычная ерунда, которая всегда происходила в тот момент, как только мы с Геркой приближались к нашей общей чудесной развязке. Машка начала закатывать истерику. Ей вообще пить нельзя. И тут началось обычное: «никто… никогда… все люди – звери…». Вообще Машка отличный человек. Но, как только начинается какое‑то общее веселье, ее пробивает на трагедию. То есть все всем понятно: на праздники Влад приходит со своей Валькой. А у Машки с ним любовь уже семь лет. И никакой надежды на развод. Потому что Валька хозяйка их с Владом предприятия. А все это предприятие Влад сам придумал. И между Машкой и своей деятельностью он никак выбрать не может. И как всегда надо было кому‑то Машку волочь домой. И естественно, что этим кем‑то оказался Гера. Потому что все были парами, а он один. Я же не в счет. И понятно, что он ее потащил домой. А по дороге она рыдала и садилась в сугробы. А потом у нее дома надо было ее отпаивать валерьянкой и чем покрепче. И все это растянулось до утра. И при других обстоятельствах я бы поехала к себе не раньше двенадцати дня. А в тот раз мне показалось, что я в унизительном положении. И я вызвала такси, хоть тарифы были в два раза дороже. И не позвонила Гере на следующий день. Ведь это он должен позвонить. И все пошло, как всегда на целый год. Но в этот раз все будет иначе.

В нашей компании так сложилось, что все про всех в курсе. Это вовсе не означает, что подобрались редкие сплетники. Просто такие уж у нас близкие отношения. Но вот про нас с Геркой никто ничего не знает. Почему? Просто я об этом ни с кем не говорю. Даже с Быстринским, с которым мы любим иногда попить кофейку и посудачить, что же теперь будет с Машкой или как Валя относится к тому, что ее муж кого‑то любит. Может, все дело в том, что у нас с Герой никак не наступает хоть какая‑то ясность. О чем говорить? О том, что он смотрит на меня иногда с такой тоской и нежностью… Или о том, как мы стояли однажды над рекой и он сказал мне: «Ты – как река… спокойная и опасная…» Какую он видит во мне опасность? Я почему‑то в таких случаях молчу как рыба или как дура.

И вот опять Новый год подступал, накатывая праздничной залихватской волной. И нужно было почему‑то торопиться и немедленно звонить, покупать, мыть, готовить. Вроде бы потом нельзя все это сделать. Какая‑то в этом есть суеверность: успеть сейчас, до этого невидимого никому раздела между прошлым и будущим. Хотя раздел‑то существует всегда, каждую секунду… Но я, как всегда поддалась общему настрою: металась, словно укушенная тарантулом. Подарки родным и друзьям, торт испечь, пол надраить… А главное – платье. Уж конечно, это самое главное. Никаких компромиссов: зеленое – всего два раза надевала или юбка с новым блузоном. Только новое, вечернее. Оказалось, что в нашем городе все такие бескомпромиссные. В трех приличных магазинах в центре было невозможно протолкнуться. И на вешалках болтались какие‑то сомнительные экземпляры: либо возбужденно розовые в перьях, либо обвисшие трикотажные унылого серого цвета… Гадость! Пришлось идти на рынок. Но там тоже… какие‑то продукты турецкой и китайской фантазии… Может, возле Великой китайской стены или подле Средиземного моря они бы смотрелись вполне нормально, но среди нашей зимы им было явно не место. И когда я нашла обычное черное открытое платье, а к нему упоительную подделку Сваровски – ожерелье из ярких стекляшек, – выяснилось, что завтра 31 декабря. И уже звонила Машка, и Быстринский, и Аня, и мама… И все спрашивали, что это я себе думаю и собираюсь ли готовить плов для всей честной компании, и помню ли, что сперва надо поздравить близких, то есть маму с папой, и нет ли у меня туфель синего цвета, и почему голос у меня странный…

И вот тут на меня наехало. Такая тоска взяла. Ну, все как всегда… Песенка бесконечная. Сначала заеду к своим. Потом на такси к Быстринскому или к Машке. Потом Герка будет на меня смотреть особенно. Потом он отправится провожать расстроенную Машку или искать в новогоднем ночном городе лекарство Быстринскому от язвы. А может, кто‑то из дорогих друзей вклинится в наш разговор со своими откровениями по поводу экзистенциализма или засилья рекламы… И мы просто распрощаемся утром и пойдем в свои дома. И песенка начнется сначала. И к чему мое новое черное платье и ожерелье из ярких камней, и подарок для Геры: маленькая скульптурка из глины, где мальчик и девочка держат друг друга за руки и их ноги в тяжелых башмаках явно пляшут под неслышную музыку. Нет, эту песню необходимо было оборвать.

Тридцать первого с утра опять позвонила Машка. У нее была своя сказка про белого бычка: неужели Влад опять придет со своей? На все праздники Валя приходила с ним, и каждый раз Машка реагировала на это, словно только что узнала, что ее избранник женат. «Я тебя умоляю, – попросила она, – посмотри внимательно, как он будет себя вести. Ты умная, ты обязательно поймешь, кто из нас ему дороже!» Может, я не такая умная, как считает моя подруга, но точно знаю, что дороже и одной и другой Владу его дело. Но ответила, что на вечеринку не собираюсь. «Как это?» – опешила Маша. «Ну, у меня же есть какая‑то личная жизнь». «Да?!!» – снова удивилась она. Нормально! Никто из наших даже и не предполагает, что у меня есть мужчина. Или я, по их мнению, готовлюсь к постригу? Тут мне стало так обидно, что я окончательно утвердилась в решении встречать Новый год в одиночестве. Точнее, просто лечь спать.

Вечер пришел: синий, золотой в цвет окон напротив, освещаемый непрекращающимся фейерверком. Собака соседей лаяла из‑за залпов, не переставая. Уснуть было невозможно. Телевизор только напоминал о том, что где‑то есть праздник. В конце концов я надела платье и ожерелье, а сверху шубу и поплелась на улицу. В обычную ночь я не рискнула бы выходить одна, но сегодня по нашему тихому переулку бродили веселые группы, пившие шампанское на морозе, и вида они были вполне обывательского, а не криминального. Дважды мне предложили присоединиться к веселью. Но я, поздравив с Новым годом, шла дальше. Деревья возле маленького ресторанчика светились желтыми огоньками. Снег, мягкий, молодой, лежал на ветках. И я опять задумалась о наших с Герой странностях любви. О том, что два года назад такой же уютной ночью мы шли с ним чуть поодаль от остальных. И молчали. А потом он сказал: «Зося, я давно хотел…» И тут я занервничала. Сама не знаю, почему. И закричала, словно маленькая: «Смотри, смотри, вон там дерево какое!» И побежала к этому дереву и стала трясти его. И с веток сыпался снег и падал нам на лица. Но я все ждала, что вот он будет говорить дальше. А Гера молчал. И я, как всегда разозлилась на то, что он такой не настойчивый. Он, высокий, сильный, умный мужчина, почему‑то вел себя, как робкая барышня! А может, я вообще придумала, что нас с ним что‑то связывает? И я тогда принялась дурачиться и валяться в сугробах, и орать весело и громко. И никто не увидел, что по моим щекам катятся слезы…

Погуляв, я решила, что пора идти спать. И возле своего дома обнаружила мужскую фигуру. Фигура очень подозрительно заглядывала в мои темные окна на первом этаже. Остальные квартиры в нашем двухэтажном домике светились огнями елок, в них виднелись силуэты танцующих, и только моя темнела стеклами, словно полынья на реке. Я не испугалась. Потому что сразу узнала Герку. Он очень смешно привставал на цыпочки, чтобы увидеть что‑то в окне, и в этот момент был грациозен, словно цирковой медведь. Я засмеялась. Он стремительно развернулся и упал. Я подбежала. Герка встал разъяренный и сопящий. «Что ты здесь делаешь?» – поинтересовалась я. «Почему у тебя телефон молчит?» – грозно спросил он вместо ответа. «Потому что я его отключила». – «А зачем ты его отключила?» – «Чтобы побыть в одиночестве…» Кажется, такое объяснение его успокоило. Сопеть он перестал. «Так чего это ты примчался сюда среди ночи?» – продолжила я допрос. Удовольствие я получала от этого невероятное. «Ну, я подумал… Машка сказала, что ты… Что у тебя…» – «Что у меня мужчина? Ну и что? Ты решил вырвать меня из лап соблазнителя?» Гера молчал. «И как ты собирался это делать? Ворваться в мою квартиру и выгнать его, что ли?» И тут мне стало грустно. Все опять шло куда‑то не туда. И я разревелась. И Герка стал вытирать мне слезы. Он приговаривал при этом: «Зосенька, не плачь. Не надо плакать. Я сейчас уйду…» И я заплакала еще горше: «Ты дурак, Герочка… какой же ты дурак… Ну почему ты не скажешь мне прямо, что я тебе нужна?» – «Зоська, ты что? Ты же не даешь мне это сказать… Ты перебиваешь меня или убегаешь куда‑то… Я думал, что тебе противно…» Я даже рыдать перестала. Обалдеть! Оказывается, он ничего во мне не понимал! И тогда я сказала ему все‑все. О том, что он самый умный, самый сильный, самый красивый, самый любимый и самый непонятливый мужчина на свете. И услышала: «Я люблю тебя, Зосенька…» И наша песенка заполнила всю новогоднюю ночь. Мелодия ее была прекрасной, а слова неповторимы.

 

Наталья Никишина. «Полезное чтение»

DrHIU92oG6M

В комнатке общежития звучал Вертинский.

«Ваши пальцы пахнут ладаном,

а в ресницах спит печаль…

Ничего теперь не надо Вам.

Никого теперь не жаль», – картавил безутешно великий бард. Окно было открыто. Из него доносился шум весенней улицы. Солнечные лучи пытались заигрывать с зеркалом и с флаконами духов, стоящими на тумбочке. Но, казалось, общее приподнятое настроение природы никак не трогало двух девушек, одна из которых застыла перед окном с сигаретой в руках, а другая, еще не снявшая плащ, присела на кровать. Та, что сидела, вздохнула и спросила:

– Инга, по какому поводу декаданс разводим?

Стоящая у окна, вся в черном, дернула плечом:

– Ты что, Наташка, не знаешь, что повод всегда один и тот же?..

«Повод», а, иначе говоря, Потап, как именовали студентки филфака своего неотразимого преподавателя иностранной литературы Валентина Васильевича Потапова, усмехался мефистофельской улыбкой в элегантную бородку с фотопортрета, украшавшего обшарпанную стену комнаты. Со стены напротив мрачно глядел на него другой образчик мужской красоты. Гладко выбритый, сияющий мускулами Гришенька, он же Григорий Слюсаренко – студент института физкультуры, бывший футболист и будущий тренер.

Наташка, заразившись настроением подруги, тяжело вздохнула и мягко сказала:

– Инга, мы же договорились – в комнате не курить…

– Ладно, ладно… Сейчас, потушу…

Помолчала и начала бесконечное повествование о том, как они встретились и что он сказал. Смысл сказания, состоящего из лирических отступлений, сентиментальных воспоминаний, обрывков стихов и дословного воспроизведения всего разговора с любимым заключался в простейшем итоге: «Он не будет с ней разводиться». Собственно, что Потап не будет разводиться с женой, было понятно любой первокурснице, не говоря уже о старшекурсницах, каковыми обе девушки и являлись. Но Инга пятый год все на что‑то надеялась и чего‑то ожидала. Их роман, служивший бесконечным источником институтских сплетен, а также материалом для Ингиных стихов, стал таким же привычным для всех обитателей ВУЗа, как неработающий фонтан в холле главного корпуса: было ясно, что фонтан никогда не забьет струями. Точно так же было понятно, что Потап никогда не уйдет от жены к Инге. Только сама Инга все продолжала ждать и верить.

– Мы уроды, Наташка. – Так закончила свой рассказ Инга.

Наташка глянула в зеркало: очень симпатичная девица посмотрела оттуда на нее и приоткрыла розовый рот.

– Да не в этом смысле, – перехватила ее взгляд подруга, – мы моральные уроды. Нас изуродовала литература!

И, найдя наконец виновника всех любовных неудач, Инга с облегчением зарыдала. Наташа зарыдала за компанию, хотя ей тоже было о чем поплакать. Роман с Гришенькой, хотя и не такой трагический, как Ингин, тем не менее что‑то никак не вел к закономерному, казалось бы, результату. Григорий, явно любящий и бесконечно любимый, совершенно не предлагал Наташе руку и сердце. А дело двигалось к окончанию института. И нужно было что‑то решать. А Гриша, очень помногу и подолгу рассказывавший о своих планах по воспитанию звезд футбола, совершенно ничего не говорил о возможной женитьбе.

Нельзя сказать, чтобы Инга была так уж не права в своем анализе их с Наташкой любовных неудач. Филологички – вообще девушки чувствительные и романтичные. А уж поскольку их отношения с литературой носят характер систематический, невольно перенимают всю серьезность и драматичность, с которой относятся к мужчинам героини классических произведений. Они до сих пор помнят, кто такая Татьяна Ларина и Наташа Ростова, знают, что лошадь Вронского звали Фру‑фру, более того, они знают даже, что Толстых в русской литературе было трое, а если учесть Татьяну Толстую, то четверо. Вот таким несовременным мусором была забита Наташина голова! Но мало того что она училась на филологии, Наташу воспитывала бабушка, пропитанная гуманитарным ядом мировой литературы, словно курильщик никотином. То есть родители у нее тоже имелись, но были заняты работой. А потом разводом и новыми браками… Так что на Наташино воспитание времени у них не было. И бабушка выдыхала классику одним своим существованием. Гришенька, посетивший как‑то с рабочим визитом Наташин городок и познакомленный с бабушкой, так и не понял, почему это старушка высказалась насчет какого‑то депутатского выступления по телевизору: «Плакала Саша, как лес вырубали…» Долго раздумывал, кто такая эта Саша и не нашел в правительстве никого с подходящим именем… Так же его привело в замешательство обращение бабушки к нему лично: «Юноша бледный со взором горящим». Надо сказать, что юноша он был весьма румяный и не обидчивый. Решив, что старушка слегка странновата, он все же предложил Наташе отправить бабушку отдохнуть к его родителям в село, на свежий воздух – «проветрить мозги», как он довольно бестактно заметил.

Так вот бабулино воспитание вкупе с гуманитарным образованием принесло свои щедрые плоды: Наташа верила, что есть вечная любовь, великая сила искусства и нравственный закон внутри нас. Еще она верила в мужские клятвы. Но никогда их не слышала. Григорий вообще о чем‑нибудь малоконкретном не распространялся. А предпочитал говорить о предметах осязаемых и реальных. Поскольку он тренировал детскую сборную при школе олимпийского резерва, разговоры его сводилась в основном к отсутствию новых бутс, мячей и трусов. А проблема травмы у голкипера приводила его в куда более взволнованное настроение, чем Наташины невнятные намеки на скорую разлуку…

– Понимаешь, читать нужно что‑то полезное. Поваренную книгу, пособия по воспитаю собак, брошюры по удалению бородавок… психологию, наконец! – продолжала, всхлипывая, Инга.

– Видела сколько всякого понавыпускали про то, как удачно замуж выйти? Вот что нужно читать! А мы безнадежно испорчены.

Наташка согласилась с подругой и залилась слезами в три ручья, причитая:

– Я ему про любовь, а он мне все про бутсы и мячи…

После удачного совместного плача девушки приободрились и поменяли наконец Вертинского на Мадонну. А также занялись приготовлением жареной картошки. На запах прибрели немногочисленные голодные парни с их этажа. Кто‑то принес соленых огурцов, а кто‑то кабачковой икры. И за этой царской трапезой любовные неприятности как‑то забылись. Инга даже пококетничала немного с Пашкой из сто двадцать восьмой, совсем похорошела и разрумянилась. Впрочем, ночью, открыв на сон грядущий томик Цветаевой, она наткнулась на «Вчера еще в глаза глядел…», снова вспомнила весь кошмар своей любви и вновь залилась слезами.

День спустя Наташа зашла на свой любимый книжный рынок. Постояла возле лотка с дорогущими изданиями книг по искусству, полистала томики поэтов Серебрянного века. Приближался день рождения Гришеньки, и она выбрала для него чудесно изданную маленькую книжечку Верлена. Представила себе, как Гриша должен обрадоваться такому замечательному подарку, но что‑то ее тревожило… Разговор с подругой не выходил из головы, и она печально оглядывала книжные лотки: неужели вот все это прекрасное и интересное, заключенное в обложки испортило ее отношения с Григорием? Неужели лорд Байрон и Достоевский, сам Лев Николаевич и Жорж Санд помешали ее замужеству?

Бродя по рынку в тяжелом раздумье, Наташа вдруг наткнулась на ярко‑красную обложку с ядовито‑зелеными буквами «Стервы выходят замуж». Ей было стыдно, но она купила эту гадость и, придя в общагу, немедленно открыла книгу. Сперва ей просто было смешно из‑за стилистических ошибок и общей идиотичности текста, но где‑то на восьмой странице она затряслась от ужаса. Оказывается, она все делала не так! Она звонила Грише первая и сама спрашивала: «А когда увидимся?» Она спрашивала у него тридцать раз на дню: «А как ты ко мне относишься?» Она рассказывала ему про себя все‑все: и про то, что зуб болит, и про то, что препод по английскому хватал ее за коленку. Еще она раскрыла Грише все свои тайны: про мальчика в восьмом классе, которому она «почти все позволила» и про свою любовь на первом курсе к аспиранту. Мало того, она отдалась Григорию так просто, словно только и занималась этим всю жизнь! Она болтала без умолку, плакала, когда ей было грустно, и смеялась, как безумная, когда было весело. Она убирала у него в комнате, стирала ему рубашки и готовила еду, когда было из чего. То есть она делала все наоборот. Вместо того чтобы, как рекомендовалось в пособии, подсчитать количество отдаваемого и соотнести с получаемым, она просто выплескивала на Гришу нежность, заботу и преданность. Оказывается, это был прямой путь к эмоциональному рабству и потере уважения любимого человека.

Открытие Наташу настолько потрясло, что следующие два дня, засунув книгу под подушку, чтобы Инга не увидела какой ужас читает соседка по комнате, она провела в глубоких и серьезных раздумьях. Нужно было все менять в себе и в отношениях, а времени оставалось очень мало. Первым делом Наташа перестала звонить Грише утром, чтобы сказать «Доброе утро» и «Как ты спал?», а также вечером, чтобы выяснить, как прошел его день и пожелать спокойной ночи. Вместо того чтобы обеспокоиться и начать звонить самому, Григорий приперся в общежитие без всякого звонка и застал Наташу в халате и со свежевыдавленным прыщом на лице. Обнаружив, что Инги нет и не предвидится, он радостно попытался заняться с Наташей любовью. Она же, вспомнив правила из пособия, сообщила, что сию минуту уходит на важную встречу. И вместо того чтобы прижиматься к сильному Гришиному плечу, целоваться и слушать его рассказы про армию и пацанов из сборной, потом валялась до вечера в гордом одиночестве. Спустя время она дважды показалась любимому с якобы поклонником. Поклонник был омерзительный тип, от которого пришлось отделываться неделю. А Григорий в результате вообще исчез с горизонта. Пришлось его искать на тренировке, сделав вид, что проходила мимо и забежала на секунду. Потом Наташа пыталась поразить его воображение экстравагантными жестами, неожиданно исчезая из комнаты среди ночи или закурив сигару на его дне рождения. Но, похоже, что воображение у ее возлюбленного просто отсутствовало. Сигару Гриша вынул у нее изо рта и выбросил в мусор. А после ее исчезновения из комнаты разразился дикий скандал с вахтером, поскольку Гриша вызвал милицию и сам поднял все пять этажей, пытаясь отыскать пропажу. В результате прозвучали из Гришиных уст непонятные для посвященных (но ясные для Натальи, которую Гриша еженедельно таскал на матчи), жесткие слова: «Желтая карточка», «Красная карточка» и «Ты в офсайте»… Она перевела их на общедоступный литературный и они звучали приблизительно, так: «Душа моя томится непониманием твоего сердца… Кажется в грядущем я буду одинок…» Естественно, что Наталья удвоила усилия.

Оказалось, что необходимость отслеживать свои самые естественные реакции и проявления, – задача не из легких. Она пыталась следить за каждым своим словом, чтобы не сказать чего‑нибудь любовного и нежного. Измучилась, стараясь выглядеть отстраненной и загадочной. Извелась, изобретая сложные и непредсказуемые ходы в этой игре. Наташа мучительно пыталась исследовать интонации Гришиного голоса и следила, как сторожевая собака, за каждым его движением, дабы отметить, куда у него развернута нога или локоть, чтобы не прозевать его истинного умонастроения. В результате Наташа похудела, побледнела и впала в настоящую депрессию. Она чувствовала себя полной идиоткой, не способной справиться с простыми и понятными действиями, которые были описаны в книжке.

В таком плачевном состоянии и застал ее Григорий одним весенним теплым вечером. Инга все последние недели пропадала где‑то. И парочка тихонько сидела на кровати. Гриша нерешительно обнял девушку. Наташа вспомнила, что нужно как‑то правильно отреагировать. Сдержанно? С легким юмором? Без энтузиазма? Она совершенно забыла, как именно… И в это время за открытым окном засвистал скворец. Он сидел на ветке тополя прямо перед окном и старательно подпевал мелодии из магнитолы. И Наташа прижалась к Грише и отчаянно прошептала:

– Я соскучилась… и без всякого перерыва спросила: – Как ты ко мне относишься? Я тебя люблю ужасно… У меня такое настроение ужасное было. Но сейчас хорошее. Помнишь, у Фета: «Вечор ты помнишь, вьюга злилась…»

Гриша про вьюгу ничего не помнил, более того, совершенно не понимал при чем здесь вьюга, когда на дворе апрель, но хорошим настроением подруги воспользовался отчаянно и страстно. А через сорок минут уже бубнил про форварда, который зараза пропускает тренировки и шефа, не выписывающего денег на новые футболки… Наташка слушала счастливо и блаженно и снова и снова целовала его в плечо и русую голову, совершенно упустив из вида, что нужно подсчитывать количество отдаваемых эмоций и принимаемых в ответ. Своих ей хватало настолько, что она в них захлебывалась…

Инга так и не пришла. Поэтому утром и Наташа и Григорий прогуляли пары и завтракали в постели черным хлебом и сыром. В створке окна отражались стремительные утренние облака и кроны деревьев с первой листвой… Вчерашний скворец не прилетел, зато чирикали воробьи. И тут Гриша вдруг неожиданно пустился в воспоминания о том, какое небо над стадионом во время игры бывает огромное и синее:

– Ты не представляешь, Наташка, я больше такого неба не видел никогда… И добавил неожиданно: – У тебя глаза такие синие сейчас…

И Наташка зарыдала от счастья в лучших традициях классических романов. А, уже уходя на работу, Григорий совершенно буднично заметил:

– Свадьбу у моих в селе придется справлять. А то они не поймут, если мы не отметим это дело… Заодно твоя бабушка мозги проветрит. Да и тебе не помешает, а то ты странная такая от этих своих книг становишься…

Тут Наташа кинула в него подушкой. Гриша подушку поймал и бросил обратно. Наташка среагировала медленно.

– Будем тренировать, – заметил Григорий и удалился.

К вечеру явилась Инга. Вместо привычного черного наряда на ней полыхала цветом ультрамарина какая‑то новая кофточка. А на лице сияла детская улыбка. Врубив погромче попсу и откусывая от горбушки хлеба, она принялась стрекотать про чудную погоду и парней, которые пялились на ее ноги… Наташа обалдела и спросила:

– Вы что, с Потапом помирились?

– А мы и не ссорились, – ответила Инга.

– Я с Пашкой уже две недели встречаюсь. Наверное, поженимся.

Обалдев от такого превращения героини национальной трагедии в обычную веселую девчонку, Наташа кинулась расспрашивать:

– Как? Когда и почему?

И тут ее ждало еще большее потрясение. Инга достала из сумочки красную книжечку про стервозность.

– Вот, у тебя нашла. Прочитала. Мура страшная. Но там есть один совет. Ну, помнишь, про запасных поклонников. Я решила Пашку использовать. И знаешь, мне так понравилось. Короче. Я в него влюбилась.

– А Потап? – не выдержала Наташка. Очень ей не хотелось расставаться с привычной идеей вечной любви.

– Одной волною накатило, другой волною унесло, – бестрепетно процитировала Инга.

Классика тем и хороша, что цитаты в ней есть на любой случай жизни. В комнате орала попса. За окном пел скворец. Подруги хохотали и прикидывали, где взять денег на свадебные платья и не отделаться ли одним на двоих… Жизнь была разнообразна и не укладывалась ни в какие, даже гениальные, строки.

Читайте еще в этой рубрике:

Уроки французского  Перышко  Последний лист

Что почитать в выходной?

1001917722

И снова выходные. Как замечательно закутаться в уютный плед и почитать замечательную Викторию Платову!  Не сомневаемся, что получите удовольствие от этого интеллектуального детектива!
Чем можно занять себя на маленьком средиземном острове в межсезонье, если тебе за сорок и ты — писатель? Конечно же, созданием новой книги. А если тебе — двадцать пять и ты — литературный агент, человек чрезвычайно мобильный, деятельный и привыкший к совершенно другому ритму? Ничего, кроме скуки, размеренная островная жизнь вызвать не может. Так поначалу и думает Тина, но ровно до тех пор, пока не приходит осознание: этот остров совсем не так прост, как кажется на первый взгляд. И все, происходящее на нем, — странно и пугающе. Он нашпигован тайнами, разгадать которые, используя привычные представления о сути вещей, — невозможно. И, все же, — разгадка где-то рядом, за дверью писательского воображения, всего-то и нужно: найти ключ. И нужно спешить, иначе остров поглотит твой разум и сделает тебя своим вечным пленником…

Наталья Никишина. Еще два рассказа.

Screenshot_6

Золотой ангел

К новогоднему настроению подходят кружева ручной работы. Похожие на узор мороза на стеклах… Еще хороши к нему тонкие хрустальные бокалы… И запах свечей, перемешанный с ароматом хвои… И духи из заветного флакона… И маленький золотой ангел на ветке… У ангела крылышки, и он играет на флейте… Настоящий новогодний ангел.

Какой дурак придумал, что символ Нового года это оливье? Дурацкий салат неопределенного тоскливого цвета. С кислым запахом майонеза и вкусом лука… С банальными кусочками вареной колбасы…

Хотя у меня сплошное оливье, а не новогоднее настроение… Какие уж тут кружева или бокалы из хрусталя, если только что позвонил Олег и сказал то, что и должен был сказать: «Котенок, ты дома? Скучаешь? Ну поскучай до завтра… В первой половине дня я заеду. И что‑то привезу!» Ну да, он забежит на полчаса, может быть, на час. Привезет отличный подарок. Потом поедет к родственникам, пока его жена собирает вещи. Ритуал неизменен: они поедут куда‑нибудь в Египет… Или на далекие острова… Это будет не так обидно, как сегодняшняя ночь. Новогодняя. Одинокая. Перед телевизором, где мелькают надоевшие до оскомины фигуры певцов. Я буду попивать шампанское, заедать тортом и думать о хорошем.

Что хорошего может быть в жизни тридцатилетней женщины, если у нее вот уже пять лет связь с женатым мужчиной? Вот именно, что связь. Хотя раньше я называла это любовью. О! Я думала, что это невесомое парение вдоль улиц города, как во сне… Пролетание над крышами и деревьями… Вдвоем, как на картинах Шагала… Черта с два! Связь – вот все, что остается. Собачий поводок и стискивающий горло ошейник. И хозяйский голос: «На место!» Мое место – это мой дом, где я должна ждать повелителя. Хотя есть еще и работа.

Именно там мы и познакомились пять лет назад. Олег стал моим начальником. Я увидела его тонкое, смуглое лицо и замерла, как замирают перед пропастью. Я пропала. Это было наваждение, полет, сон. Потом это наваждение стало привычным. Торопливые дневные часы любви, короткие разговоры в офисе и тоска, тоска… У меня появилось чувство, что я живу на остановке трамвая, в вечном ожидании. В начале наших отношений еще были разговоры о том, что он разведется, и тогда мы будем вместе по‑настоящему. А вот уже года три, как никаких планов мы не строим. Разве что о том, что его жена, может быть, уедет на лето к своей маме – и тогда!

Я смотрела на маленькую елку. На ней из игрушек был один золотой ангел. Я его купила в магазине совершенно неожиданно для себя. Я ведь не собиралась украшать елку. А когда он, завернутый в папиросную бумагу, отправился в мою сумку, подумала, что повешу его на пушистую еловую ветку. Пришлось купить на улице маленькую елочку. Теперь в квартире пахло хвоей и чуточку апельсинами. Запах счастья. Совершенно некстати. Моя подруга Яська говорит, что в двенадцать ночи надо написать на бумажке желание. Сжечь бумажку, размешать пепел в шампанском и выпить. Она верит, что этот ритуал помогает. А что я там напишу? Может быть: «Хочу быть свободной»?

Позвонила Яся. Голос у нее веселый и настойчивый: «Ты опять намерена сидеть в одиночестве? Знаешь, это уже даже не романтично, а просто бездарно! Жизнь проходит, а ты все ждешь!» Яська требует, чтобы я непременно явилась сегодня на вечеринку, которую организует каждый год для сотрудников наше руководство. Но у нас с Олегом есть такой негласный договор: я не хожу на праздники. Потому что это было бы нечестно: он вынужден быть дома с женой, а я буду в это время веселиться. Еще Олег признается, что ревнует. Мне это раньше нравилось, мне нравилось быть его тайной собственностью, девочкой живущей от встречи к встрече. А теперь мне тридцать. И я привыкла проводить праздники в одиночестве. Иногда он наберет меня по мобильному: «Ты как? Я думаю о тебе! Не скучай!»

Время двигалось медленно и я, лежа на диване время от времени смотрела на ангела. Он улыбался, не отрывая губ от флейты. Будто пытался мне что‑то сказать. У него было почти детское лицо и кудрявые волосы. На часах все время было семь вечера. И тут ангел мне подмигнул. Честное слово! «Что? – спросила я. – Что я должна сделать? Пойти на вечеринку?» И он кивнул головой.

Время рванулось вперед, как джип. Я красилась, одевалась, сушила волосы. Что‑то сыпалось из косметички, звенели браслеты и пахли духи. Ангел смотрел на меня одобрительно. В золотом, цвета шампанского платье, в туфлях на высоких каблуках я встала перед зеркалом. Потом сняла ангела с ветки и положила в сумочку. Зачем – не знаю. Просто так.

Почти вовремя я вошла в зал ночного клуба, где проходил новогодний корпоратив нашей фирмы. Первой меня встретила Яська. «Ты пришла?!!» – на ее лице было заметно некоторое смятение. Причину ее растерянности я обнаружила минуту спустя. Посредине свободного пятачка возле музыкантов танцевал Олег со своей женой. Увидев меня, он покраснел. Правда! Он покраснел, как школьник, застуканный с сигаретой. А ведь всего час назад он сказал мне мучительно скучающим голосом в телефонную трубку: «Тоска… Все обычно. Дома перед телевизором… Думаю о тебе!»

Яська резвилась с каким‑то парнем из маркетинга, знакомые сотрудники все уже сплоченно отмечали праздник. И я застыла с бокалом шампанского, словно статуя возле стены. Идиотка! Зачем я сюда притащилась? Я чувствовала себя как во сне. Нет, не в том, где летят вдвоем над крышами и облаками. А в том, где ты одна являешься среди одетых людей совершенно голой. Вот и я стояла в своем золотом платье и на высоких каблуках, чувствуя себя раздетой. Олег со своей женой сидели за столиком и о чем‑то оживленно беседовали. Лишь раз он скользнул по мне взглядом, словно по пустому месту. И лишь один человек глядел на меня доброжелательно и сочувствующе – незнакомая, совсем молоденькая девушка. Чем‑то она была похожа на ангела, спрятанного в сумке. Может быть, легкими кудряшками. Или улыбкой. Рядом с ней сидел мужчина, который годился ей в отцы. Знакомая история. Наверное, он отослал свою семью куда‑то в теплые страны. И вывел девушку в свет, пока жена с чадами отдыхает. Мужчина был хорош. Слегка седой, широкоплечий. Похожий на главного героя в фильме, где добро побеждает зло. И, судя по тому, как тянулись к нему бокалами наши начальники, обладал немалой властью. Мне стало жалко девушку, похожую на моего ангела. Ей еще предстоит узнать все про новогодние вечера перед телевизором, про одинокие ночи в мае, про тоскливые утренние часы в октябре… Слезы потекли так неожиданно, что я не успела их спрятать. Пришлось бежать к зеркалу.

Пока я вытирала глаза и подкрашивала губы, кто‑то встал у меня за плечом. В зеркале я увидела ее. Она приглаживала кудряшки. И смотрела на меня:

– У вас что‑то случилось? Я могу вам чем‑то помочь?

Чем ты можешь мне помочь, маленький ангел? Но неожиданно для себя я ответила:

– Здесь один человек… Со своей женой. А я не знала. И тоже пришла. Лучше бы сидела дома.

– О! – сложились в трубочку смешливые губы. – Надо что‑то придумать! Надо показать ему, что у вас все отлично! И вообще, Новый год – подходящий момент, чтобы все поменять!

Ну да. Когда‑то и я верила в эти сказки. Впрочем, спасибо ей за участие и добрые слова. Я так и сказала:

– Спасибо тебе!

А потом вынула из сумки ангела и протянула девушке:

– Пусть принесет тебе счастье!

Девушка взяла подарок и улыбнулась. А я пошла в зал. Нужно было потихоньку выбраться к выходу, пока Яська меня не поймала. Пора было возвращаться на свое место. Туда, где вечное ожидание и привычная грусть.

Но до дверей я не дошла. Потому что меня остановил тот самый, похожий на киногероя красавец:

– Вы позволите с вами потанцевать?

Я оглянулась. Девушка сидела за столиком и кивала мне головой.

– Да.

Мое «да» прозвучало так тихо, что он наклонился к моей щеке. И вот мы уже танцевали. Его руки держали меня так бережно… А мои тянулись вверх к его плечам… Я совсем забыла, как хорошо танцевать. Качаться в ритме музыки, плыть вдвоем, лететь над крышами и облаками…

Мы танцевали третий танец подряд и молчали. Наконец я опомнилась и посмотрела вокруг. И сразу обнаружила злой и пристальный взгляд Олега. И еще улыбающуюся девушку. Глупая ситуация. Хотя девочка хотела мне помочь. Я опустила руки, хотя музыка еще звучала. Киногерой вдруг заговорил:

– Я не представился… Вадим.

– Простите, мне пора. Да и ваша спутница заждалась. Это ведь она попросила вас со мной потанцевать?

– Да. И была права. Я получил огромное удовольствие… – Он говорил чуть старомодно, церемонно. И мне это ужасно понравилось. Но надо было заканчивать этот спектакль. И так на нас смотрел весь зал.

– До свидания.

Я сделала шаг в сторону. Но Вадим неожиданно подхватил меня под руку и твердо повел к своему столику. Не хватало еще вырваться на глазах у всех сотрудников!

– Это моя дочь – Вика. А вашего имени я все еще не знаю…

Дочь! Какое счастье! Как замечательно, что на свете существуют не только юные любовницы, но и юные дочери! Оказывается, мне было очень важно, что девушка его дочь…

– Таня… Меня зовут Таня… – я просто прошептала это, оттого что перехватило горло. А может быть, лопнул невидимый поводок.

Девушка смотрела на меня весело и заговорщицки. – Я сразу папе сказала – смотри какая красивая женщина!

– Не привирай, я первый Таню заметил!

А еще через пять минут все стало так радостно и просто, словно в старом фильме. И мы смеялись! И бросали конфетти! И в шампанском летели пузырьки! И Новый год наступил.

Поздним утром зазвонил телефон. Олег обиженно протянул:

– Котенок, ты вчера меня подставила. Что за нелепая выходка? Нет, ты, конечно, имеешь право веселиться. Но все же могла бы подумать обо мне. Мне сегодня стоило большого труда вырваться. Я заеду через час.

Мне стало смешно. Бедный Олег, он еще не знает, что я свободна.

– Не надо больше вырываться, Олег. Через час меня не будет дома.

– А где же ты, интересно, будешь?

– Я приглашена на обед. Кстати, начался новый год. А у меня началась новая жизнь. – И я положила трубку.

Нужно было собираться. Сушить волосы. Красить глаза. Меня ждали!

 

Гарри Поттер и Артемида

Сначала в трамвай вошла девушка в черном пальто. Асе ужасно нравились такие вещи. Пальто было длинное, с хлястиком сзади. К нему ужасно шли ботинки, тяжелые, грубые – Ася такие носила бы, если бы деньги были. Асина мама и про ботинки, и про пальто говорила: «Это не для нас». Для нас, то есть для нее и Аси, были куртки немарких расцветок с вещевого рынка и сапоги оттуда же. Ася смотрела на девушку сзади и видела свободно лежащие на плечах волосы и полоску лица, тонкую и светлую, словно луна на убыли. Потом девушка решила пройти чуточку назад и сказала Асе:

– Мальчик, пропусти меня.

Ася подвинулась. И покраснела. Она всегда краснела, когда ее в очередной раз принимали за мальчика. Волосы, собранные в хвостик, скуластое, курносое лицо, большие серые глаза… Все абсолютно девичье… Но вот рост, прямые, крепкие плечи, мешковатая одежда, скрывающая грудь и талию заставляла людей принимать ее за мальчишку‑подростка. Правда один знакомый художник всегда твердил ей, что она похожа на Артемиду, богиню‑охотницу. Но мало ли что говорил этот немолодой человек, заходивший иногда в кафе, где она работала прошлым летом. Ася считала, что люди правы и надо смириться с тем, что дала тебе природа. Она давно научилась отгораживаться от людей невидимой стеклянной стеной равнодушия, которое ее мама называла смирением. «Нужно смириться с обстоятельствами… Нужно смириться с тем, что есть на самом деле… Не витай в облаках… Принимай данность» – все это Ася слышала десятки раз. И еще вечное: «Это не для нас…» Не для них, то есть не для Аси, был замечательный институт с факультетом искусствоведения, поездки в горы, серебряные браслетики, компьютер с интернетом, кружевное белье, Средиземное море, древние храмы Греции, мечты о славе и каких‑то невероятно умных и красивых людях, с которыми можно говорить часами. Но Ася все равно мечтала обо всем этом. О том, что все‑таки заработает кучу денег и поступит в тот самый‑самый интересный институт, что поедет к храмам Греции и увидит их древний мрамор, что напишет удивительную книгу о своих любимых художниках. Но мечты эти никогда не выплескивались наружу. Ася относилась к ним, как к красивой сказке, которую рассказывают себе на ночь одинокие и несчастливые люди.

Задумавшись обо всем этом, Ася прозевала свою остановку и стала проталкиваться к выходу, чтобы выйти на следующей. Прямо возле дверей она почти упала на кого‑то, и ей пришлось уцепиться за его рукав. Парень повернулся, и она обнаружила, что он очень смахивает на Гарри Поттера, только вымахавшего под два метра и раздавшегося в плечах. Он рассеянно улыбнулся и поддержал ее. Вывалились из трамвая вместе.

– Извините… – пробормотала Ася.

– Ерунда… – ответил взрослый Гарри.

И они пошли в разные стороны. У него были длинные, прямые волосы и очки в тонкой оправе, и рассеянный взгляд… И длинное черное пальто…

«Не для меня…» – подумала Ася. И соединила симпатичного парня с той девушкой из трамвая. «Стильная пара получилась бы…» Поставить себя рядом с ним хотя бы мысленно ей даже не пришло в голову.

Погода не способствовала долгому хождению по улицам. Еще выходя из трамвая, Ася вступила в лужу. Теперь в одном сапоге хлюпала вода. Но через пару кварталов образовалась гармония: второй сапог промок тоже. Раскисший снег с грязью заляпал джинсы внизу, и Ася не стала, как обычно по выходным, глазеть на деревья парка и синиц, которые скакали по веткам. Дома было тихо и холодно. Мама работала: по воскресеньям выторг был больше, чем обычно, и она оставалась за лотком до сумерек. Ася разделась и включила газ. Села на кухне, сжевала бутерброд. Запила чаем. И подумала, что неплохо бы записать те маленькие, но кажется оригинальные идеи, которые посетили ее, когда она бродила по залам полупустого музея искусств. Сегодня было мало туристов, и звук ее шагов гулко отдавался в залах. Она долго сидела на скамейке перед стеной, где висели голландцы. И что‑то очень важное о жажде жизни и спокойном достоинстве простого бытия приходило ей в голову. Сейчас в тишине своего дома в самый раз было бы изложить все на бумаге. Но она вздохнула: «К чему?» Все равно ничего путного не выйдет из этих записей… Кому они нужны? У нее даже образования настоящего нет… Так – художественная школа, книги, галереи… И бесконечные размышления в одиночестве… тут она вспомнила, что нет хлеба. Сапоги не высохли, и ей пришлось надеть кроссовки, впрочем, магазин был рядом, в двух шагах. И, не покрыв головы, в расстегнутой куртке и с распущенными волосами Ася побежала в магазин.

Было уже темно, и прямо на ступенях хлебного она вновь столкнулась с давешним клоном Гарри Поттера.

– Ого! Второй раз за день! – засмеялся парень.

Ася смутилась: узнал, надо же! А он вдруг сказал:

– Подожди! Я хлеба куплю…

И Ася послушно остановилась. Через пару минут он выскочил из дверей и весело посмотрел ей в лицо:

– Пойдем вместе. Ты рядом живешь?

– Да.

И они пошли вместе.

– Меня зовут Женя…

– А я думала – Гарри!

– Заметила? Все замечают… А ты читаешь Поттера?

Ася смутилась: конечно, в восемнадцать лет читать про Поттера это как‑то по‑детски.

– Так, проглядывала…

– А я читаю.

Ася расстроилась: можно было бы и не скрывать свою любовь к сказке.

– А тебя как зовут?

– Ася.

– А я думал Пеппи!

Она совсем не нашлась, что ответить. Только вдруг обнаружила, что на ногах у нее остались теплые полосатые носки. А Женя вслух произнес совершенно невозможное:

– Мне в детстве Пеппи страшно нравилась. Я даже был в нее влюблен. Мечтал, что вырасту и встречу такую девчонку… Чтобы была смешная и придумывала что‑нибудь все время…

Ася машинально добавила:

– И лошадь поднимала…

И тут же испугалась. Но Женя расхохотался:

– Точно! Ты очень на нее похожа…

И Ася опять ляпнула:

– На лошадь?

И снова они засмеялись. А дом уже был – вот он и идти было некуда.

– Я пришла…

– Ну и что? Давай еще походим… Если ты не замерзла.

Ей было жарко. Щеки горели, и руки… И они пошли сквозь свет фонарей и тени деревьев…

Ася молчала. Ей казалось, что вот еще минута‑другая и Женя поймет свою ошибку, осознает, что принял ее за какую‑то другую девушку: умную, интересную, яркую. А она, Ася, совсем не такая… ну вот о чем ей с ним говорить, скажите на милость? О том, какие клиенты в кафешке, где она сейчас работает, привередливые и грубые? Или о том, сколько стоит в книжном том с импрессионистами, который ей просто необходим? А Женя не молчал. Тормошил ее, расспрашивал, рассказывал.

– Мы здесь квартиру купили. Ничего райончик. Раньше мы вообще жили в такой глуши!

Как это такой человек, как он, мог жить в глуши? Такие, как он, живут только в центре. Там, где чистые улицы, стильные фонари и хорошо одетые девушки гуляют под этими фонарями. И что он находит хорошего в этих, привычных для нее с детства кварталах? Деревьев здесь много и летом зелено. А сейчас все серое и невзрачное. Под стать самой Асе.

А он продолжал свой треп:

– Ты где учишься? Или ты работаешь?

– Работаю, – вяло ответила Ася, – а с учебой не складывается… Дорого. А на бюджетный не потяну… Там одни медалисты…

– Ну уж прямо одни медалисты… А куда ты хотела?

– На искусствоведческий… Но это все не для меня…

– Почему не для тебя? А для кого?

Ася помолчала и произнесла вслух то, что думала:

– Для таких, как ты.

Женя посмотрел на нее внимательно и серьезно:

– Понял. Ты думаешь, что хуже других. Все через это проходят. Хочешь, я расскажу тебе, какая ты?

Ася кивнула. И он рассказал ей о том, какая у нее светлая улыбка и пушистые волосы, и лучезарная открытость, и хитрый нос, и длинные ноги, и добрый юмор… Наверное, он сбивался и не находил нужных слов… Наверное, со стороны показалось бы, что он говорит банальные комплименты, которые выдавливает из себя обычный молодой человек лет девятнадцати… Но для Аси все, что он произнес, прозвучало странной, незнакомой музыкой. Чудесным заклинанием. И невидимая стеклянная стена, что отделяла ее от остального мира, – стена, которая называлась «не для меня», вдруг разлетелась на мелкие осколки. И оттуда, из ее маленького мира, в мир большой устремились все ее желания, надежды, умения и таланты. И ломался под ногами со звоном тонкий лед подмерзших луж, а ей казалось, что она топчет свои страхи, свое недоверие и холодное слово «невозможно»…

И они бродили от дома к дому допоздна. И самые обычные фонари горели сквозь сумерки тепло и волшебно. И на ветвях деревьев светились маленькие капельки измороси. И из музыкальной школы неподалеку доносилась неуверенная мелодия, которую, сбиваясь и начиная вновь и вновь, выводил ученик на скрипке. Ася рассказывала о своих мыслях и мечтах, о живописи, в которой (вот странно!) Женя ничего не понимал, о детстве, о грустных и веселых посетителях кафе, о снах, о придуманных ею путешествиях… А он слушал и не мешал, наверное, понимая, что она впервые так открыта и свободна, а может быть, просто любуясь ею… И когда она бежала к своему подъезду, оборачиваясь на бегу, то вдруг сделала то, что ей снилось когда‑то: подпрыгнула и, кажется, зависла в воздухе на секунду. В смешном и грациозном, оленьем прыжке.

Дома, уже поставив будильник и выключив свет, она все не могла заснуть и вертелась, и зажмуривала глаза. Но сквозь плотно сомкнутые веки видела Женино лицо. И улыбку, с которой он спросил:

– Завтра во сколько?

А потом всё закрыли цветные полосы и пятна и она полетела над городами и странами, разбросав длинные, словно у богини‑охотницы, руки и ноги и улыбаясь детской улыбкой конопатой Пеппи…

У Аси будет красивая, сложная и интересная жизнь. Но всегда она будет помнить этот длинный вечер, когда в мартовских сумерках человек ее судьбы, похожий на выросшего Гарри Поттера, произнес волшебное слово и разбил невидимое стекло, чтобы освободить ее навсегда.

 

Наталья Никишина. Два хороших рассказа.

в модус

Прелестное дитя

Я его ненавидела. Этот гаденыш отвечал мне полной взаимностью. Никогда не видела ребенка, в котором настолько не было бы ничего хорошего. Кроме его отца, разумеется. Отец этого мелкого вампира и мой бой‑френд отвечал всем представлениям о счастливом замужестве любой современной девушки. Богатый, красивый, известный. Спортсмен, умница и джентльмен. Но вот сынок! Это обязательное приложение к нашим отношениям вызывало у меня просто приступ тошноты каждый раз, когда я об этом думала. А думать приходилось часто. Уже с первой нашей встречи я поняла, что судьба посылает мне очередное серьезное испытание.

Первая наша встреча произошла на даче солнечным, весенним днем. Все было, как в доброй голливудской мелодраме. Мой новый друг в белых штанах и белой же рубашке от Версаче шел ко мне по зеленому газону, сияя ослепительной улыбкой. Его загар выглядел просто рекламным. Впрочем привез он его с какого‑то очередного высокогорья, куда таскался то и дело. Альпинизм – такое увлечение было у моего перспективного поклонника. Я легко, как бабочка, летела к нему навстречу в светло голубом платьице, простеньком таком от… Еще один прыжок – и я повисла у него на шее. И вдруг рядом возник ребенок. Мальчик лет шести‑семи с белокурыми, длинными волосами. Чистый ангел. Картинка была – что надо! Не хватало только личного фотографа. Евгений представил мне сына:

– Даниил. Или просто Данька.

Даниил шаркнул ножкой. И как только папочка глянул в сторону, скорчил мне такую рожу, что сладкие слова: «Ах какой милый мальчик!» застряли у меня в глотке.

– Ну, я надеюсь, что вы подружитесь… – сказал Женя и подтолкнул сына ко мне поближе.

Ласково гладя белокурую макушку, я прошептала:

– Конечно, а как же иначе…

Но мне уже стало ясно, что никакой дружбой здесь и не пахнет. Подтверждение я получила довольно скоро. Под деревом в саду стоял столик, накрытый для нас. Но почему‑то не хватало одного плетеного стула.

– Сейчас принесу! – вскинулся маленький ангел и побежал к дому. Принес стул и даже отодвинул его, словно настоящий кавалер. И в ту же минуту, как я села, мир перевернулся перед моими глазами. Наверное, выглядела я просто отпадно: торчащие перпендикулярно туловищу ноги и широкая юбка накрывшая лицо. Потом все суетились вокруг меня. Я делала вид, что это такая шутка и хохотала, как ненормальная. Данька, мелкий гад, притворно хныкая, рассказывал, что он не хотел ничего такого. А кто ж ножки у стула отпиливал? Вот так и началось наше знакомство. Продолжение было не лучше.

Милое дитя испортило мне пару платьев. Вечерних, по пятьсот баксов. Женя меня, естественно, утешил покупкой новых. Но платья были сущей ерундой по сравнению со всем остальным. Ребенок прилепливал мне к волосам жвачку. Насыпал в сумочку использованный кошкой наполнитель кошачьего туалета. Трижды я садилась на кнопки. Дважды отведывала конфеты с перцем. Но самое плохое заключалось в том, что он меня ненавидел. Постоянно чувствовать эту недетскую, какую‑то удушающую волну неприязни было просто физически тяжело. А я не могла пожаловаться его отцу! Мне необходимо было делать вид, что все идет прекрасно. Ну, шалит иногда мальчик – это же естественно. У меня просто не было другого выхода: двадцать семь лет – это предельный возраст для девушки, которая метит в жены к любимцу глянцевых изданий. Он воспитывал сына один. Дать ему понять, что у меня с ребенком проблемы, – это значило отрезать себе дорогу к красивому венчанию и последующим радостям. Разве для того я лезла, как дикая кошка, шипя и царапаясь, пачкая грязью соперниц, на эту высоту, чтобы все расстроилось из‑за маленького избалованного мальчишки.

За неделю перед Новым годом Евгений сообщил мне неприятную новость: он собирается на очередное восхождение и хочет, чтобы я пожила с Данькой у них дома.

– Вам нужно привыкать друг к другу, – сказал он.

Вообще‑то само по себе это было неплохо: значит, Женя рассматривает наши отношения всерьез. Но провести неделю с Данькой! Евгений заметил тень сомнения, пробежавшую по моему лицу.

– Не волнуйся. Валя и Саша тебе помогут.

Валя – это нянька Данилы. Теперь, когда он подрос и ходил в элитный лицей, – скорее гувернантка. А Саша – что‑то вроде секретаря у Евгения.

– Хорошо, милый, – промурлыкала я и прижалась щекой к его плечу.

«Побольше нежности, побольше женственности!» – скомандовала я себе. Мне постоянно приходилось держать себя в руках. Мой почти жених не вызывал у меня страстных чувств, хотя должен был. Но слишком много сил уходило на то, чтобы ему соответствовать. Слишком много было поставлено на карту.

– Лада, а может, ты Даньку просто побаиваешься? – спросил меня Женя, тихонько поглаживая по волосам. – Он хороший мальчик. Просто ему нелегко без матери. Наверное, не хватает того тепла, которое может дать только женщина.

«Ремня ему не хватает, солдатского», – подумала я. А вслух сказала, подпустив в голос кротости:

– Женя, я так тебя люблю. А Данька – это часть тебя. Я постараюсь.

Проводив Женю в аэропорт, я заехала к себе за вещами и занялась обустройством на новом месте. Обустройство заключалось в раскладывании по полкам вещей и косметики. Потом побрела вниз: хотелось оглядеть все, пока Даньку не привезли из лицея. Да. Тут было на что посмотреть. Моя съемная квартирка была неплоха. Но по сравнению с великолепием вокруг! К тому же деньги на счету за последнюю работу в Италии исчезали, несмотря на материальную поддержку Жени.

«И все это будет твоим… Если ты, Ладочка, не сделаешь ошибки», – подумала я. Я долго стояла на пороге Данькиной комнаты. Огромные игрушки, автомобиль почти реального размера, старинные карты на стенах, парусники под потолком… Я вспомнила продавленный топчан, на котором спала в Данькином возрасте, пьяный гомон на кухне, единственную куклу, которую отдала мне соседская девочка… Мне захотелось плакать. Но я разучилась это делать давным‑давно.

К сожалению, у Даниила начались каникулы. И чего их в этом заведении так рано распускают? Совершенно не понятно. Нам пришлось сосуществовать. Места в квартире хватало. И можно было бы не встречаться целыми днями. Валя ребенка кормила и читала ему вслух. Саша водил на прогулки. Но они могли потом доложить Жене, что я мальчиком не занималась. А еще оставались вечера, когда и секретарь, и гувернантка уходили домой. Тут и начинались боевые действия. Естественно, он отказывался укладываться спать вовремя. Не выходил из‑за компьютера даже по сто первому моему требованию. Не чистил зубы и не умывался. Зато включал музыку, разбрасывал игрушки, ужинал конфетами. На все мои претензии отвечал: «А папа мне разрешает…» Более того, он ходил за мной по пятам. Стоило мне взять какой‑нибудь диск, он радостно и нагло сообщал: «Вы лучше это не трогайте. Папа не любит, когда посторонние берут его диски». Он невинно спрашивал, заходя в мою комнату: «А что это вы делаете?» «Почему ты не стучишься в дверь?» – закипала я. «Ну это же мой дом, а не ваш», – отвечало дитя. Когда я на скорую руку готовила что‑нибудь, Данька, попробовав, неизменно отодвигал тарелку… «Опять подгорело», – сообщал он. Я терпела: стискивала зубы и так, не разжимая их, сладко улыбалась. Я произносила: «Данечка, детка…» и предлагала: «Давай поиграем…» Но все мои усилия пошли насмарку. Двадцать восьмого, когда до приезда Жени оставалось всего три дня, я сорвалась.

Данька смотрел на меня своим ангельским голубым взором из‑под белокурых прядей. Пять минут назад, залезая в свою постель, я улеглась на сгнивший апельсин. Хорошенькую, кремового цвета пижамку можно было теперь выбросить на помойку. Ребенок улыбнулся и застенчиво произнес: «Я просто хотел сделать вам приятное. Я же не знал, что апельсин испорченный…» «Даня, это ты – испорченный, – не выдержала я, – ну почему ты так поступаешь?» Он посмотрел на меня с легким удивлением, словно все и так было понятно: «Вы не любите папу. И меня не любите. А я – вас. Вы притворяетесь». Наверное, оттого, что он был прав, я совершенно потеряла контроль над собой. И с размаха влепила ему пощечину. С минуту мы смотрели друг на друга испуганно и недоуменно. А потом он торжествующе улыбнулся. И тут же ушел к себе в комнату. Маленькая сволочь осталась победителем. Все. Мне можно было собирать вещички. Тест на добрую маменьку не пройден. Женя мне никогда не простит, что я посмела ударить его сынулю, его наследного принца.

Ночью я не спала. Кажется, у Даниила в комнате играла музыка. Но я не пошла устраивать разборку: завтра сдам его Валентине с рук на руки и уйду. Потом уже под утро я надумала позвонить Жене. Связь все эти дни была отвратительной, и мы ограничивались коротким: «Все в порядке и целую». Вот и теперь мне отвечал голос оператора на английском. Впрочем, о чем разговаривать? Оставлю записку. Утром пришлось готовить Даньке завтрак. У меня кусок в горло не лез. Данька, как обычно, ковырял яичницу. Работал телевизор. Передавали новости. И тут диктор сказал: «В районе восхождения нашей альпинистской группы произошло схождение лавины. Связи с лагерем спортсменов на данный момент нет. Но представители посольства занимаются уточнением данных. О погибших пока сведений не имеется». Я посмотрела на Даньку. Он смотрел на меня.

– Подожди, Данька, подожди, – пробормотала я, – может, это – ошибка…

К середине дня выяснилось, что ошибки нет. В новостях про экспедицию говорили мало. Хватало других более важных событий. Приехали сотрудники Жени. Кто‑то дозванивался властям того региона, где пропали ребята. Но ничего утешительного никто не выяснил. Обстановка остается лавиноопасной, и спасатели пока работать в полную силу не могут. Данил от всех прятался в своей комнате. Когда две хорошенькие девушки из Жениной фирмы его оттуда извлекли, он выглядел заплаканным, но довольно спокойным. День прошел ужасно. Девушки рыдали и суетились. Мужчины беспрерывно курили. Все это напоминало суету перед похоронами. Валя и Саша бесцельно слонялись по квартире, и пришлось на них прикрикнуть, чтобы занялись делом. Саша безропотно повез Даньку в парк. А Валентина, прежде чем навести хоть какой‑то порядок в доме, словно случайно заметила:

– Жаль, что вы не успели оформить отношения… – И посмотрела вокруг с таким сожалением, словно это ей не досталась вся эта роскошь. Данька молчал все это время и так молча ушел к себе вечером. Я слушала монотонный голос в телефонной трубке, отвечавший одно и то же…

Ночью я молилась. Глупыми, детскими словами: «Боженька миленький, сделай так, чтоб он был жив… Чтобы все были живы…» В конце концов, Женя – единственный из мужчин, кто за все эти годы отнесся ко мне по человечески. И дело было не в дорогих тряпках и веселых круизах. Он говорил со мной, иногда советовался. Он хотел сделать меня своей женой, доверил мне сына. Данькина мать была наркоманкой. Ее лечили за границей. И после очередного заключения в клинике она исчезла где‑то во Франции. Неизвестно даже, жива ли она… А я, вместо того чтобы посочувствовать мальчишке, уцепилась за свои детские комплексы и устроила дурацкую войну. Что он там делает в своей шикарной детской? Тихо сидит в углу? Плачет потихоньку? Я вспомнила, как первый раз ночевала одна, когда мать забрали в милицию. Мне тогда казалось, что лучше уж ее пьяные гости и матерная ругань, чем это одиночество в тихой квартире. Я встала и пошла к Даньке. Конечно, он не спал. И, конечно, он плакал. Ведь ему было всего шесть с половиной лет. В комнате была включена вся техника: мигал компьютер, горел телевизор, бубнил музыкальный центр. Я повыключала все. Даниил молчал. Но когда я присела к нему на краешек постели, он не отодвинулся. И тогда я погладила его по светлым волосам и запела колыбельную. Откуда я ее знала? Может, мама пела мне ее тогда, когда еще была мамой. «Птички умолкли в саду, рыбки уснули в пруду…» Данька закрыл глаза. А потом, уже засыпая, спросил:

– Ты не уйдешь? Ты останешься?

– Останусь.

– Когда папа вернется, я ему ничего не скажу про то… ну что ты меня стукнула… Ведь он вернется? Правда?

– Конечно, вернется.

На следующий день, несмотря на предпраздничный день, Женькины подчиненные опять явились в дом. Кажется, они его и впрямь любили. Начались бесконечные созванивания с посольствами и представительствами. Данька слушал все разговоры и смотрел на каждого несчастными глазами. После того как завязалась дискуссия, где искать его бабушек и дедушек и в курсе ли они того, что происходит, я всех отправила в офис. Новостей не было. Везде отвечали: делаем все возможное. У меня все валилось из рук, но я отправилась с Данькой за елкой. «Папа приедет, и елку ставить будет некогда. Значит, мы должны купить ее сами». Он внимательно посмотрел мне в глаза, я выдержала этот взгляд.

Вечером наряжали елку. Потом я учила Даньку играть в «дурака». Уснула я рядом с ним. Пела, пела ему и заснула. А когда открыла глаза, обнаружила, что над нами стоит Женя. Обросший, замученный, но ужасно веселый.

– А я подарки вам не купил… – прошептал он.

– Ты дурак, Женька – прошептала я и заплакала.

Тут проснулся Данька и кинулся к отцу и взобрался по нему, как по дереву. А Женя, прижимая его к себе, не отпускал мою руку. Он никогда так не смотрел на меня раньше, как сейчас.

Что было потом? Ну просто Новый год в одной маленькой, но дружной семье. Шампанское, свечи, серпантин и все прочее… Правда, Данька все‑таки подложил мне на стул какую‑то пищалку и я вскочила, как ужаленная. Но это так, пустяки. Тем более что я вылила на него исчезающие чернила. Наверное, это у нас семейное.

 

Костер в сентябре

В рассветных сумерках мягким прозрачным пламенем горел костер. И, хотя горел он всего лишь на городском пустыре, который раскинулся вокруг новостроек, что‑то в этом было напоминающее ночные луга, лесные просторы и прочие детские радости… Женщина, стоящая над огнем, достала из пакета маленькую книжечку и принялась вырывать из нее листы. Потом подбросила их в костерок, и он взвился ярче и веселее.

Начинался рассвет. Пустырь был далеко от домов, но Аня почему‑то не боялась. Она жгла книги. Было в этом действии что‑то пугающее, ужасное, непозволительное. Но для нее этот странный ритуал был необходим, потому что вместе с книгами Аня сжигала все свои мечты и надежды.

Этой ночью Аннушка не спала. Сперва, чтобы успокоиться, как всегда, читала глупенький роман. Героиня, бесприданница и дурнушка, стремительно превратилась в красавицу и богачку. Страсти кипели. Почему‑то любви герои предавались в помещении конюшни. Избранник героини, английский лорд, видимо просто не знал, что можно заниматься этим в человеческих условиях. Но Аню все это не смущало: она читала романы не затем, чтобы что‑то узнать, а для того, чтобы кое‑что забыть. Например, события прошедшего дня…

Добросердечная подруга нашла ей очередного жениха. Кандидат пришел в дом к подруге с опозданием. За щедро накрытым столом молчал, как каменный. И только искоса взглядывал на Аннушку, которая выглядела в новом брючном костюме просто очаровательно. Подруга наперебой с мужем нахваливали Анины кулинарные способности и прочие достоинства. Жених кряхтел и молча пил чай, уминая Анины пироги, которые она принесла с собой, дабы доказать свою пригодность к семейной жизни. Аня печально подумала, что это уже сто пятый по счету жених. Их находили то друзья, то родственники. Все кандидаты были странно схожи между собой: низенькие, плотненькие, неопределенного возраста и приземленных профессий. Что и этот претендент исчезнет в житейском тумане вслед за остальными, она поняла сразу. Так было всегда. И мальчики в школе, а потом в институте за ней не ухаживали: проводит, поцелует, комплиментов наговорит – и исчезнет. Уже давно Аннушке казалось, что есть в ней какой‑то изъян, недостаток, ею неощутимый, но мужчинам заметный.

Вот и сейчас мужчина смотрел на нее как‑то странно. А ведь Анечка вела себя как обычно. Она всем своим видом показывала готовность хоть отсюда бежать под венец. Обольстительно улыбалась… Живо интересовалась привычками и пристрастиями кандидата… Радостно сообщила, что обожает вести домашнее хозяйство…

– Мне завтра на дачу съездить надо. Картошку выкопать, – поведал зачем‑то гость.

– Замечательно! – поддержала разговор Аня. – Это так чудесно – копать картошку. Я так люблю физический труд. Вокруг природа, и такая энергия появляется.

Мужичок снова крякнул и после продолжительного молчания заметил:

– Огурцов в этом году уродилось ну очень много. А помидоры – прямо никакие.

Аня и тут не сплоховала:

– Я когда огурцы солю, всегда смородиновый лист кладу и хрен для хруста.

Гость решил поменять тему:

– Вот читал про выборы в парламент…

Аня устремила на него горящий взор:

– Ах, как интересно! Расскажите, пожалуйста! Вы просто чудесно говорите!

Мужчина посмотрел и вовсе затравленно. Аннушка, решив его приободрить, выдала целый фейерверк комплиментов:

– Вы настолько интересный и симпатичный человек, что я просто поражена, что такие люди еще встречаются! А какая у вас романтическая профессия! А какие интересные увлечения!

Мастер по ремонту холодильников, разводящий на досуге кроликов, задрожал и поспешно начал обуваться. Аня попыталась ему помочь, но он в одном ботинке кинулся за дверь. Ему хотелось поскорее избавиться от этой сумасшедшей, чьи глаза горели фанатично и яростно. А ведь сначала она показалась ему такой приятной девушкой!

Аня же в привычном печальном недоумении выслушала утешения подруги и пошла домой. Попила чаю. Легла в постель и открыла новый романчик.

Когда ей было лет двадцать, то, читая дамские романы, Аня жалела любовниц. В двадцать пять она жалела жен. А теперь, в тридцать два, она жалела только себя. И, рыдая над романом, на деле проливала слезы над своей не сложившейся судьбой. Все в Аннушке было просто создано для семейной жизни: мягкие, но сильные ручки, неутомимые ножки, воркующий голос, покладистый характер. «Чистое золото» – вздыхали соседки, глядя на хозяйственную девушку, выбивающую ковры, таскающую сумки с базара, высаживающую цветочки под окном. Но золото так и осталось невостребованным. Подруги, которые превыше всего ценили танцы и свободу, повыходили замуж. Однокурсницы, занятые лишь научной работой, обзавелись семьями. Даже те сослуживицы, что, казалось, спали лишь с «Основами карьерного роста» в обнимку, и те заполучили мужей… А вот Анечка, вся внутренняя жизнь которой была сосредоточена на мечтах о семейной жизни, оставалась одинокой. В юности эти мечты были похожи на журнальную картинку: коттедж, камин и красавец в итальянской пижаме. Но к тридцати годам приблизились к реальности: скромная квартира, обычный такой, пусть и лысоватый муж, а главное – кто‑нибудь, тихонько сопящий в детской кроватке… Вся Анина генетика, унаследованная от крепких сельских жителей, вела ее к счастливому замужеству, как ведет она птиц то с севера на юг, то с юга на север… Но что‑то сделалось с пространством жизни, что оно упрямо сопротивлялось этому естественному стремлению …

Итак, Аня поплакала над романом и собой. Поворочалась с боку на бок. Но сон не пришел. И она ясно, совершенно отчетливо поняла, что все ее мечты о счастье – такая же чушь, как этот прочитанный только что роман. Что ее надежды имеют к реальности точно такое же отношение, как эта книжечка в розовой обложке. То есть – никакого.

Она представила себе много‑много лет впереди, заполненных работой и наведением уюта в квартире, чаепития с родителями перед телевизором, покупку каких‑то мелочей… Много‑много лет одиночества… Может быть, другая женщина пришла бы в ужас и отчаянно продолжила бы поиски пары, но не Аннушка. Она решила, что настало время принять все, как есть и выбросить из головы бесплодные мечтания. Под утро она совершенно трезво приняла эту новую реальность, в которой не было места никаким придуманным женихам. И, подчиняясь внутреннему порыву (о! все же в ее характере было место безрассудству), Аня тихонько, чтобы не разбудить родителей, выскользнула из квартиры.

Маленький костер пожирал страницы, заполненные любовными страданиями, пылкими признаниями и пышными в венецианских кружевах хеппи‑эндами. Горела синим, а отчасти красным и даже слегка оранжевым пламенем несбывшаяся Аннушкина жизнь с мужем и детками… Она глядела на огонь и куталась в плащик, плотнее запахивая его возле горла. И вдруг за спиной раздался звук шагов и чей‑то красивый баритон пропел: «Мой костер в тумане светит!» Аня увидела мужчину. Голые ноги в шортах и широкая ветровка делали его похожим на страуса. Впрочем, голова птичью не напоминала: черты лица были мужественными и приятными, синие глаза смеялись.

– Не пугайтесь, я тут бегал неподалеку. Вдруг вижу – костер. Потянуло на огонек.

– Я не пугаюсь, – ответила Аня.

Голоногий бегун внимательно посмотрел на нее. «Симпатичная женщина. Лицо такое домашнее, милое… – подумал он, – странная, конечно, это же надо придумать – жечь костер на рассвете». Потом он увидел книги и выразил сдержанное неодобрение:

– Зачем же сразу в костер? Литература эта, конечно, низкосортная, но все же… можно было отдать кому‑то… Оставить у мусорных баков…

Аннушка пожала плечами:

– Так мне захотелось…

Незнакомец засмеялся:

– Интересное желание. Но для красивой девушки любое желание позволительно.

Еще немного они молча постояли у костра, по очереди подбрасывая в огонь маленькие страницы. Аня думала о том, что мужчина очень приятный и таких ей в женихи не сватали. Но теперь, когда все эти свадебные планы в прошлом, можно не примерять его к своей жизни. Не нужно было производить впечатление, доказывать свою привлекательность. Демонстрировать положительность. А мужчина думал о том, что есть в этой женщине какое‑то уверенное спокойствие, ясное улыбчивое достоинство. И вместе с тем она способна на такие неординарные поступки. «В ней есть загадка, – банально определил он и усмехнулся: – Мыслить банальностями – признак влюбленности».

Когда костер догорел, а вокруг стало совсем светло, они пошли к Аниному дому. Возле подъезда, прощаясь, наконец познакомились.

– Константин.

– Аня.

– Анна. Какое чудесное имя!

– Обычное, по‑моему…

– Анечка, а Вы не хотите составить мне компанию в утренних пробежках?

Аня ненадолго задумалась: «А почему бы и нет? К ее новой жизни как раз подойдут занятия спортом. Старая дева, бегающая по утрам – это даже стильно».

– Хорошо, я согласна. И, оговорив, во сколько будут встречаться по утрам, распрощались.

Через пару недель Костя не на шутку увлекся новой знакомой. Сдержанная, холодноватая, но привлекательная. «Какое непостижимое сочетание женственности и отстраненности», – восторгался он. Костик, тридцатипятилетний юрист, панически боялся прилипчивых дам. Стоило ему заметить в девушке малейший брачный энтузиазм, как он обрывал самые приятные отношения. Скорее всего, виновата в этой пугливости была его так и не ставшая женой невеста.

Полтора года она изливала на него мед и елей. Приводила в порядок квартиру. Утюжила рубашки, подавала кофе в постель по выходным… А как только он, решив, что лучше жены не найдешь, сделал ей предложение, за считаные дни превратилась в требовательную, бесцеремонную, назойливую хозяйку его времени. О! Чего стоило Константину разорвать эти отношения! Были истерики, обмороки, визиты родственников. И с тех пор он шарахался от любых проявлений заинтересованности в себе, как в супруге.

Анечка же была совсем другой! Вела себя с ним так ровно, по‑дружески… Не лезла в душу, не пыталась невзначай перевести разговор на свои достоинства. Побывав однажды у нее дома, Костя окончательно убедился, что равных этой девушке просто нет. Всему, что ее окружало, она умудрялась придать какой‑то несовременный уют. Душа юриста, уставшая от голого прагматизма на работе, просто отдыхала среди этих трогательных мелочей вроде коврика с карманчиками для журналов, настольной лампы с самодельным абажуром или буйно цветущей герани в расписных горшках.

А как Анечка готовила! О! Ее воскресные пироги просто произвели переворот в его жизненной позиции, в которой прежде не было места таким несущественным подробностям. От таких пирогов мог отказаться только полный идиот!

На исходе сентября Константин созрел для женитьбы. И, подобно спелому яблоку, готов был упасть к ногам Анны в любой момент. Останавливало его лишь то, что она никак не отвечала на его нежные взгляды, тяжелые вздохи и скромные намеки.

«То, что такая удивительная женщина до сих пор одинока, может означать лишь одно: у нее была трагическая любовь, возможно, роковая страсть», – решил Костя. И удесятерил свои усилия по окружению заботой это потрясающее существо.

А что же Аня? Неужели она не замечала неназойливого, но вполне отчетливого ухаживания? Представьте себе – нет! Сбросив груз душевной заботы о непременном замужестве, она впервые в жизни погрузилась в спокойные, без тайной подоплеки, отношения с мужчиной. И совершенно искренне считала их дружбой. И это совсем не мешало ей восхищаться Костей, его образованностью, широким кругозором, знанием жизни и воспитанностью. Именно за проявление воспитанности она принимала маленькие знаки внимания: цветы, конфеты, билеты в театр. Бедная Анечка! Ведь за ней никто и никогда не ухаживал. Откуда же ей знать, что из вежливости мужчины уже лет сто пятьдесят с цветами в дом не ходят. Исключительно по любви.

Если бы люди руководствовались лишь соображениями разума, возможно, эти два человека лет до восьмидесяти сохранили бы свои церемонные, дружелюбные отношения, так и не объединившись. К счастью, кроме рассудка, ответственного за непреложные решения, у людей есть руки, губы, глаза и много других частей тела. И одно тело влечет к другому, противоположного пола, независимо от рассудка.

Однажды непогожим сентябрьским утром, пробежав положенные три круга по дорожке, Аня и Костя как‑то неосознанно побрели к месту своей первой встречи. И хотя никакого костра между ними не горело, но что‑то определенно яркое и горячее заставило их протянуть руки навстречу друг другу. И сомкнуть их. Пламя все‑таки было! Невидимое, но такое сильное, что капли дождя испарялись на щеках, а губы пересыхали…

На пышной и веселой свадьбе, чуть хмельной от шампанского и волнения, жених говорил лучшей Аниной подруге: «О! Я знаю: она загадочная женщина. Чего мне стоило уговорить ее выйти за меня! Я никогда не встречал еще такую. Просто созданную для семьи и совершенно равнодушную к самой идее брака. И пусть в ее прошлом есть какая‑то роковая тайна, я заставлю ее забыть обо всем!»

Подруга, улыбаясь, слушала и поражалась слепоте влюбленных мужчин. Она подозревала, что Аннушка провела какую‑то сложную интригу. Иначе как ей удалось подцепить такого завидного мужа? Впрочем, подруга не завидовала, а радовалась, что простушка и недотепа Анька наконец‑то вытащила свой выигрышный билет.

После свадьбы романы читать Ане стало некогда, но, пробегая мимо лотков с яркими книжечками, она смотрит на них по‑особенному, извиняясь и благодаря. Ведь точно такие же, сгорая, принесли ей счастье.

Читайте еще в рубрике «Маленькие рассказы»

Девушка с птичками        Голубь        Уроки франузского

Наталья Никишина. «Девушка с птичками».

птицы

Птички были разноцветные: изумрудные и голубые, алые, нежно‑сиреневые… Похожие на колибри, с хохолками и острыми клювиками. Они покачивались на невидимой леске, словно порхали стайкой. И казалось, воздух звенит вокруг них неслышимым уху, но отдающимся в душе пением.

Хозяйка птичек стояла поодаль, чуть отвернувшись, словно они не имели к ней никакого отношения. Словно весь мир не имел к ней никакого отношения. Она была зябкая, синюшная. Нос длинноватый, покрасневший от холода. Но все равно смотреть на нее было интересно. Глаза чуть раскосые, ярко‑серые. Волосы цвета песка кое‑как сколоты на затылке. Наклон головы к плечу изящный. А главное – внутрь себя опрокинутое выражение лица.

И как можно столько времени стоять в одной позе?! Сашка всегда вертелся, словно ужаленный. Даже если приходилось где‑то в гостях долго сидеть, то не выдерживал и начинал расхаживать по комнате. А тут человек застыл, как цапля, и стоит. Удивительно… Но красиво.

Девушка продавала птичек недорого. Просила пятерку, а отдавала и за две гривны. Прятала деньги, безучастно кивала и снова отворачивалась от мира. Покупать товар у такого продавца – никакого удовольствия.

Рядом тетка в шляпке торговала глиняными свистульками. Она орала басом: «Счастье в дом со свистком!» Каждому покупателю говорила комплимент, своих ровесниц величала «девушками», а дедульку с внуком назвала «молодой человек»!

Понятно, что у тетки торговлишка шла неплохо. А у этой, «с птичками», – так себе. Сашка смотрел на нее часто. Он всегда, когда было свободное время, старался пройти по этой старинной улице, облюбованной всяким художественным (и не слишком) народом. Очень любил рассматривать яркую китчеватую дребедень. А иногда попадались славные акварельки или глиняные фигурки. И Саша покупал какую‑нибудь, чтобы подарить знакомым по случаю. Например, картинку с полосатым наглым котом или керамического дракона в летном шлеме.

И однажды он увидел ее. Точнее, сначала он усмотрел птичек и поразился чьей‑то тонкой выдумке. А потом глянул на продавщицу. Сперва она показалась ему совсем юной, позже разглядел, что не такая уж и молоденькая, просто хрупкая, ломкие линии тела… А так женщина лет тридцати. Но все равно она осталась для него «девушкой с птичками»… Еще позже, когда он глядел на нее уже в который раз, ему стало понятно, что эти ее тридцать лет померещились ему. Скорбное выражение лица, опущенные уголки губ старили ее. А на самом деле ей было двадцать пять лет. Все это он узнал потом, а в тот первый раз она наотрез отказалась знакомиться. «Извините, я не расположена разговаривать». Он купил двух птичек, потоптался вокруг и отправился восвояси.

А Ксения запомнила его. Красивый парень. Но неуловимым чем‑то смешной. Нет, не смешной, а веселый. Глаза синие и рот большой, ехидный… Можно было бы действительно познакомиться, поболтать о чем‑нибудь. Даже в кафешку забежать «на чашечку кавы», как здесь все говорят. Он смешно представился, как дети в песочнице знакомятся: «Меня зовут Саша, а вас?» Можно было бы ответить, но зачем?

Она и прежде, еще «до Никиты», избегала лишних знакомств. Никогда она не обладала естественным женским умением придерживать каждого встречного «на всякий случай». Даже не потому, что ей было бы это как‑то особенно противно. Чего же тут противного: ходишь себе, как средневековая королева, а вокруг рыцари и пажи. Взгляды твои ловят, переплюнуть друг друга стараются… Красиво. И весело. Вместо того чтобы киснуть в гордом одиночестве, можно звякнуть какому‑нибудь Валерику и проворковать: «А у меня настроение испортилось… Приезжай чинить». Всегда она об этом мечтала, и даже поклонники находились. Но Ксюша сразу же твердо, спокойно давала понять: ничего не получится. С ужасом представляла, что придется когда‑то говорить: «Я тебя не люблю». Как можно сказать такое, если приручила (а в ней сидело с детства это «мы в ответе за тех…»), если пользовалась, да, пользовалась. Может, в этом все и дело: пользоваться не могла. Могла любить. Вещи старые любила, выбросить рука не поднималась. На картинках у нее много старых вещей было: рухлядь деревянная, выступающая из золотого сумрака, как обломки крушения чьей‑то давней жизни, тусклый лак комодов, теплый, родной цвет дубовых буфетов, книги ветхие, с осыпающимся золотом на переплетах. Просила знакомых: впустите на часок – написать вашу мебель. Извинялась потом за скипидарный запах, но изнутри горела от счастья – «схватила», унесла с собой. У Манюси отстояла древний шкафчик: не антиквариат, а так, мещанский, начала двадцатого века… Но этот его цвет: сквозь прозрачную черноту – темно‑вишневый… Хотя цветом оправдывалась перед другими, а на деле жалость брала: как это будет он валяться на помойке, только вчера живший в родных комнатах! Так это же – вещь. А тут человек! Ведь рано или поздно ответ держать придется. Ответ, ответственность. Счастье какое – не иметь ответственности. Манюся, любимая тетя, счастливый человек, говорила ей: «Господи, да что с него убудет, что ли, если он немножко за тобой поухаживает? Да покрути ты ему мозги чуть‑чуть… Он ведь и не хочет ничего серьезного! Так и порадуете друг друга слегка…» Манюся много кого слегка порадовала в своей жизни, а теперь третий год, как замужем. За богатым человеком, живет в его загородном доме. А Ксюша – в ее квартирке. Денег она у Манюси не берет, хотя та и пытается всунуть племяннице каждый раз при прощаниях долларов сто. Ксюша считает, что лучше торговать птичками. Хотя Манюся называет ее торговое место «папертью». И спрашивает всякий раз, когда они видятся: «Ну что? Все еще на паперти стоишь?» Ксюша не сердится. Она свою работу унизительной не считает. На спуске много таких. И не все они художники‑неудачники, музыканты‑пьяницы. Есть и работяги‑ремесленники, и студентики: есть‑то хочется… Ксюше тоже ее заработков хватает на хлеб и чай, на картошку и постное масло. Спасибо птичкам. Выручают. Птичек Ксения мастерила из крашеных перышек, проволочного каркаса, маленьких пластмассовых шариков. На пальцах у нее никогда не выводились пятна от краски. И время от времени начинало нарывать место укола проволокой.

Сначала она хотела делать бабочек. Они у нее выходили дивной красоты: огромные махаоны, невероятные траурницы и бабочки «павлиний глаз»… Можно было и не делать таких, как в природе, а просто придумывать своих. Несколько бабочек она смастерила когда‑то давно, в прошлой счастливой жизни, где у нее был Никита. Она повесила их под абажуром у него на даче. И они тихо покачивались, когда их трогал сквозняк. Затрат на них было немного, только кропотливая работа – ручная роспись по шелку, осторожное натягивание материала на тонкий каркас. Но когда она сделала для продажи первую, так и встали перед глазами счастливые дни на той деревянной простенькой дачке, золотые от загара плечи Никиты, кожа с каплями невысохшей воды, стук его сердца… И Ксюша одним резким, злым движением смяла в комок тонкую проволоку и кусочек шелка… Никогда больше не будет в ее жизни этих волшебных бабочек. Никогда.

«Не жить, не чувствовать, не быть…» – эта строчка мертвенно звучала в ней уже год. Ксеня замирала, засыпала под монотонную душевную боль, свернувшись клубком. Ноги согнуть, подтянуть к подбородку, руками себя обнять… Знала, что поза эмбриона – признак ухода от реальности, симптом душевного расстройства. Да это не расстройство, это – окончание жизни. Друзья говорили: «Бери себя в руки, посмотри – вокруг полно действительно несчастных людей! А ты из‑за любви…» Говорили, что уныние – грех… Витька к попу знакомому таскал. Поп – симпатичный старичок, светленький, веселенький – уму‑разуму не учил. Чаем напоил. Захотелось поплакать, рассказать все. Но что священнику расскажешь? Как ему про это расскажешь? Про губы, руки, глаза, словечки… Про горячечный шепот и бред ночей. Про грех сладкий, словно мед. Про грех светлый, как молоко. Про грех черный, будто их ночи, въевшийся в нее, как угольная пыль в шахтера… Ездить в метро не могла: видела целующиеся пары – и душу скручивало завистью к ним, счастливым. Мир вокруг потерял все цвета, все запахи. Картинки свои поставила лицом к стенке. Мазня, наплывы красок. Не помнила, что там ей виделось прежде в этих линиях, в этих цветах… «Не жить, не чувствовать, не быть…» Книг в руки не брала. Стихи, прежде любимые, вызывали отвращение, словно нечистая чужая одежда. Друзья со своими советами мешали, зудели над ухом: «Все пройдет. Время лечит». Когда пройдет? Когда вылечит? Закрылась ото всех. Всем гадостей наговорила – отвязались. Заснуть и не проснуться… Но что‑то внутри важное, основное не давало с головой уйти в черную воду нереальности, держало над поверхностью. Заставляло есть, пить, работать, чтобы есть и пить. Красить обычные перышки и превращать их в крохотных колибри… Но каждую минуту, каждую секунду – Никита, входящий в дом. Как в дурацком романе, в идиотском кино. «Ксюха, детка моя, прости!» О, как простила бы она! Как заплакала бы радостно и облегченно. Но он не входил. И квартирка Манюсина молчала настороженно, вместе с Ксюшей прислушиваясь к шагам в подъезде. Безутешно прислушиваясь, не веря… Знала, что он не вернется. В самые невыносимые минуты Ксеня поворачивала к себе лицом его портрет. И из потеков краски, из пятен светотени проявлялось его лицо – честное, открытое, любящее. Лицо древнего рыцаря. Человека, не способного на предательство. Но ведь способен оказался. Значит, в нем было все это с самого начала, просто Ксюша не видела, не замечала. Ведь Манюся твердила ей: «Почему он не женится на тебе? Почему вы не расписываетесь?» А Ксюша смеялась: «Ты ретроград, Манюся. Тебе в селе глухом жить. Ты еще у меня про девственность спроси. Ты слово такое – бой‑френд – знаешь? Или только понятие «супруг» признаешь? Вот и живи сама с супругом. С толстым таким, чтоб живот – как подушка!» Между прочим, как в воду смотрела. У маленькой, тощенькой Манюси Женька именно такой супруг, с животиком. Но по характеру неплохой. Сначала все хотел Ксюшку за кого‑нибудь из своих друзей выдать. Но она, как только видела эти перстни величиной с хорошую гайку, начинала хохотать. Впрочем, все это было еще тогда, когда Никита был с ней. И она еще могла хохотать. Но ведь видела ее тетка в нем что‑то такое, чего она сама не разглядела своим глазом художника. Может, вправду была за этой открытостью светлого лица некоторая жесткость? Была, конечно. И Ксюше она нравилась. Нравилось, что он сильный, не рохля, не размазня. Мужчина. Совсем не мальчик, хотя старше Ксюши всего на два года.

Однажды был у них вроде бы полушутливый разговор. Ксюша, прочитав в каком‑то фэнтези про очередного героя с волшебным мечом, разразилась тирадой насчет нехватки благородства в современном обществе. «Честь, честь… – размышляла она. – Вроде бы звук, пустое слово, но если столько про нее пишут сказочники, значит, ее не хватает. Как организму не хватает витаминов». Никита воспринял ее монолог неожиданно серьезно. И ответил слишком резко. Вроде бы совсем о другом. «Честь придумана служивыми людьми. Право, есть чем гордиться. Защищал‑де своего господина до последней капли крови. Вассалами, ни к чему другому, кроме служения, не способными, придумана эта честь. А у их господ чести не было – было право сильного. Честь – это для собак, а для волков – сила!» Помнится, ей тогда эти рассуждения показались даже оригинальными. Что‑то такое даже написать захотелось… Степь, колючий татарник, волчье лицо с желтыми глазами… Откуда же ей было знать, что отвлеченные эти рассуждения относятся к ее собственному маленькому счастью.

Началось все с того, что Никита решил съездить в Америку. Деньги на поездку у него были: в своей фирме он зарабатывал весьма неплохо. Но ехать по турпутевке ему не хотелось. Мечтал посмотреть все изнутри. И, чем черт не шутит, найти возможность остаться. Ксюше мысль эта не нравилась. Уезжать она не хотела. Но Никита настаивал: погляжу, как там живут. И тогда Ксения списалась со своей дальней родственницей. Та долго бухтела, рассказывала о своей бедности, о нищенских заработках мужа‑гинеколога, о долгах за собственный дом. Но вызов для Никиты прислала. И он уехал. Звонил, кричал восторженно о стране мечты. Писал о том, как купался в океане. Потом замолчал. Его мама, Лора, которая стала Ксюше почти подругой, прятала глаза – ну, занят мальчик… Потом он вернулся. Ненадолго. Чтобы сообщить о своей грядущей женитьбе, оформить документы и уволиться с работы. Ксюше он рассказал об этом сразу, только войдя в дом. Рассказал спокойно, всем тоном призывая ее к благоразумию. Как бы даже приглашая порадоваться за него. «Она стопроцентная американка. Янки. Белая протестантка. Для меня она будет идеальным трамплином». Ксения как‑то заторможено восприняла эту катастрофу. Сперва Ксюше казалось, что он шутит так. Вот пошутит, пошутит – и перестанет. Тем более, что они и спали по‑прежнему вместе, в обнимку. Она видела ее фотографии. На них, как положено американке, сияла фарфоровыми зубами платиновая блондинка с ровным калифорнийским загаром. Может, поэтому Ксюше и не верилось в происходящее, казалось, что невеста Никиты была какая‑то ненастоящая…

Но через неделю пришла к ней Лора и провела деловой разговор. «Ты, Ксюша, очень странная девочка. Как будто у тебя гордости нет. Никита ведь не может тебя вот так выставить из дома, все‑таки два года вместе… Но ты, как женщина, могла бы облегчить его положение. Пойми, ему сказочно повезло. Конечно, он красавец, талант. Но все же настоящая американка, не с какого‑то Брайтон‑бич, а натуральная, это – как выиграть в лотерею миллион. Но она серьезная женщина. Свободная в средствах. В любой момент может запросто прилететь. Или пришлет какого‑нибудь знакомого с оказией. И что? Тут ты. И все может рухнуть из‑за ерунды».

Ксюша вдруг отчетливо ощутила себя этой ерундой. Маленькой такой, невзрачной ерундой. Крохотная помеха. «Хорошо, Лора, я сейчас соберу вещи». И пока она собирала эти вещи, Лора сидела на стуле и следила за ней ясными ястребиными, так похожими на сыновние, глазами. Ксюша отдала Лоре ключи и оглянулась на выходе. Она еще не осознала всего горя, только пожалела свое (ведь она считала его своим) жилье. Все‑все до мелочи было сделано ею. Она сама оклеивала стены тщательно подобранными кусочками обоев, мастерила абажуры, шила особые гардины… Только месяцы спустя она вспомнила, что ни единого слова при расставании не было сказано о ней самой. И поняла: ее никто и не принимал в расчет. Маленькая помеха на пути к счастью, которую легко отодвинуть. Это ощущение собственной ненужности и заставило Ксению отвернуться от всего мира. Она не стала искать приличную работу, просто стояла и торговала птичками.

Потеплело, и художников на старом спуске прибавилось. На их полотнах, как в кривых зеркалах, отражался город, ýже, теснее и темнее, чем был наяву… Со старыми крышами, древними деревьями и веселыми котами… Булыжники мостовой отсвечивали синевой неба. И Сашка все чаще бежал по ним вверх, чтобы увидеть, как возле деревца стоит безучастно его девушка с птичками. Каждый раз он покупал хотя бы одну, но заговаривать больше не пытался. Просто улыбался, как хорошей знакомой, и бежал дальше. Эти птички уже заполнили всю его квартиру. И он задевал их то и дело и, задевая, сразу вспоминал ее – хрупкую, независимую, несчастную.

Однажды, обманчиво солнечным воскресным днем, Сашка все же решился снова заговорить. Обращаясь не к ней, а к птичкам, он начал читать стихи:

– Трудно дело птицелова, изучи повадки птичьи…

Девушка оживилась, улыбнулась сначала неуверенно, а потом все ярче и ярче, и последние строки дочитывала уже вместе с ним:

– Марта, Марта, надо ль плакать, если Дидель ходит в поле, если Дидель свищет птицам и смеется невзначай?

И Саша в который раз убедился, что подобное тянется к подобному и что никто не отменял законы тайного сообщества идиотов, в котором паролем служат какие‑нибудь забытые всеми нормальными строчки.

– Ксения, – серьезно сообщила девушка и протянула выглядывающие из длинного рукава холодные пальцы с коротко остриженными ногтями.

Он пожал эти тонкие пальчики, и прикосновение напомнило ему холод и нежность голубых пролесков…

Он повел ее в кафешку – отогреваться. И уже через полчаса они говорили, как одержимые, о самых ненужных и самых важных вещах на свете. На фоне темного предгрозового неба ослепительны были свечи каштанов. И дождь, который застал их в каком‑то переулке, только довершил ласково‑ленивое движение судьбы: сумасшедший бег под ливнем, гулкий подъезд старого дома, торопливый звон ключей, птички, взметнувшиеся от сквозняка…

Еще в тот первый их день в солнечном предгрозье неба, среди праздничной толпы Ксюша вдруг ощутила, как удар детского счастья, всю синеву и зелень, и блеск мира… Оно, это невыразимое оно, вернулось во всей полноте. Оно, то, что дает дышать во всю грудь, смеяться беспричинно и глупо, плакать над пустяковой песенкой…

К ней вернулось восхищение этим городом, утраченное в последний год. Изумление при виде его гор, домов, куполов и невероятных женщин. Именно эти женщины более всего поразили ее, когда она только приехала сюда. С яркими зубами и губами, с голубыми белками темных глаз, вызывающе одетые, громкие… Там, откуда она приехала, таких не было. Чрезмерность осуждалась взглядами. Да и облик ее родного города, черно‑белый зимой и серо‑зеленоватый летом, противился цветной одежде и громкому смеху. И воздух здесь был иной. Такой, как на полотнах старых итальянцев, – мерцающий, слоистый… Хотя она сразу поняла, что писать этот город будет трудно, почти невозможно. Все отдавало прилежной копией гениального оригинала.

Она приехала, чтобы учиться у знаменитого старика, сценографа, чьи работы видела на репродукциях. Но обнаружила по приезде, что тот уже не преподает. Передумывать было поздно: Манюся подсуетилась с документами. Ксюша поступила в ВУЗ. Училась, обзавелась друзьями. Познакомилась с Никитой. Долго не верила, что он может предпочесть ее всем здешним красавицам. Потом поверила и счастливо прожила с ним два года.

Потом глухое время небытия. Отвергнутости любовью, а значит, и миром. Глухоты, слепоты. И вот опять все вернулось. Вернулось с новой любовью.

Стремительно проходила весна. Ксения и Саша почти не расставались, занятые важным делом узнавания друг друга. Все сходилось, все лепилось кусочками мозаики. Тесные объятья и сходство привычек, предпочтений, характеров. Манюся только вздыхала, видя, как одержимо падает ее племянница в новую любовь. Она не умела даже себе объяснить, что в этом плохого, но чувствовала интуитивно, что плохое есть. «Все не как у людей… Все впопыхах, наскоком…», – бурчала Манюся. Но смысл вкладывала иной в свои речи. Если бы могла сказать ясно, то сказала бы, что нельзя так полагаться на любовь, нельзя отдавать себя кому‑то столь безоглядно.

А Ксюша видела только Сашу да еще одуряюще цветущую сирень… Есть женщины, обладающие неистребимым свойством безоглядной любви, как неистребимо и безоглядно цветет куст сирени. Варварски обломанный всякую весну, затертый среди камней города, но взрывающийся вновь и вновь щедро и нежно гроздьями соцветий.

 

Пришел в квартирку немец, очкастый, бородатый. Купил две картины за потрясающую сумму – тысяча триста долларов. Почему она такую цену назвала? Скорее всего, потому что считала ее запредельной, невообразимой. Она не хотела, чтобы он купил эти две работы. Как только он их выбрал, показалось, что эти две и есть самые‑самые, с которыми расстаться невозможно.

Странная судьба у художников. Вот поэт может продавать свои стихи сколько угодно – они все равно при нем остаются. А художник, если не пользуется успехом, – плохо, зато все работы при нем, пользуется – тоже плохо, не будешь же без конца копии делать…

Честно говоря, из картинок только одна была ей дорога по‑настоящему. Автопортрет. То, что это автопортрет, понять сложно. На переднем плане – створка окна, в ней – отраженная расплывчатая зелень, синева – день яркий, а дальше, в перспективе – комната сумрачная, вещами заставленная. Столы, шкафы, платья, вазы… Сумрак зноя, золотистый, тягучий. И в конце перспективы, в глубине – девичья обнаженная фигурка. Нежно светящаяся, в коричнево‑золотом мареве…

Ксюша любила эту вещь. Но ей думалось, что только ей одной понятна застенчивая нагота и очарование одиночества в жарком воздухе лета. Но немец выбрал именно эту работу. И еще одну – простенький натюрморт: в синих тонах, бутылка почти черная, виноград чуть светлее, на белом блюде тускло светящийся пурпуром в сумерках разломленный гранат.

Не хотела продавать, но продала. Надо же начинать когда‑то. А тут везение, фарт. Уже отгоревала. И надумала: деньги нечаянные, вот и потратит их с шумом, блеском. Тряпочек накупит. А то Сашка и не знает, какой она может быть: с обнаженной узкой спиной, с гордой стройной шеей…

Ксюша уже присмотрела в бутике поблизости от спуска забавное платье, непривычно яркое для себя, бешено‑лимонного цвета. Кусочек шелка, изрезанный фигурными дырочками. И еще она сможет не продавать пока птичек. Ей захотелось снова, как давно, взять холст, краски… Или уголь. Что‑то уже просилось из нее на этот холст, на ожидающую прикосновения бумагу.

Но именно в этот вечер Саша сказал, что ему необходимо уехать. «Ненадолго, всего на пару месяцев… Понимаешь, Ксеня, это вроде стажировки. Всего трех человек от фирмы посылают. Из новеньких – только меня. Это хороший признак: значит, считают меня перспективным. Да и вообще, пару месяцев в Германии – это неплохо… Ну чего ты надулась, а, Ксень?»

Дуться и вправду было неприлично. Она стала преувеличенно восторгаться его поездкой. А в глубине билось: «Вот, начинается то же самое. Страшное. Неотвратимое». Ужасно ей казалось расстаться на эти два месяца сейчас, когда все только началось. Казалось, что раздельная жизнь, с ее суетой и делами, заполнит маленькое пространство между ними и, заполнив, разорвет навсегда такую хрупкую еще связь…

Дела в Германии у Сашки пошли просто отлично. Стажировка превратилась в полноценную работу. Сослуживцы составили хорошую компанию. Оксана, сорокалетняя веселая тетка, правда, таскала его на распродажи в качестве переводчика с немецкого, потому что у нее был только отменный английский. Но зато Саша купил подарки родителям и Ксюше. А престарелый стиляга Макс в одиночестве бродил по улочкам чистенького городка и только беззлобно бранил Сашку за отсутствие туристического интереса. Сашку смешила Максова манера времен Аксенова и «Острова Крыма» называть его «старичком» и умиляла расшитая шапочка на лысой голове сорокапятилетнего плейбоя. Но в общем и целом соотечественники Сашку не «грузили», и поболтать с ними было даже приятно.

Ксюше Саша звонил регулярно. Но каждый звонок приводил его в тягостное расположение духа. Ксюха разговаривала с ним таким убитым голосом, что хотелось на нее наорать. Но вместо этого он тихонько шептал ей в телефонную трубку:

«Я иду – веселый Дидель,

с палкой, птицей и котомкой

через Гарц, поросший лесом,

вдоль по Рейнским берегам,

по Саксонии дубовой,

по Тюрингии сосновой,

по Вестфалии бузинной,

по Баварии хмельной…

Ксеня, Ксеня, надо ль плакать,

если Дидель ходит в поле…»

 

И она вроде бы оттаивала и тоже начинала шептать что‑то ласковое и расспрашивать про Германию. А потом спохватывалась: «Ой, на сколько ты уже наговорил?!» – и торопливо прощалась.

Для Александра время летело быстро, а для Ксении текло медленно, в непрестанном, тяжелом, словно труд, ожидании. Ей казалось, что если она мысленно отвлечется от этого труда, все рухнет. Деньги были, и птичек она не продавала, но дни проходили вялые, пустые.

Манюся заезжала, кричала на Ксению: «Ты просто ненормальная! Можно ли так изводить себя? Плюнь на все – поезжай пока домой, к родителям. Нельзя же быть такой размазней. За одним бегала, как собачонка, теперь с другим то же самое… Да погляди ты на себя – молодая, красивая, а ползаешь, как муха!»..

Ксеня испуганно взглядывала на Манюсю: неужели и ей понятно, как самой Ксене, что история повторяется. Да нет, не может такого быть. Второй раз Ксения просто не переживет такого. А что‑то внутри шептало ей: «Конечно, именно с тобой это и случится. С такими, как ты, только такое и случается. Потому что с такими именно так и бывает». О, Ксения всегда понимала свою неправильность. И если чему и завидовала, то только чужому умению быть на «ты» с этим миром. Нет, не машинам, не платьям, не домам завидовала она, а только простой хозяйской хватке, возможности жить в ладу с действительностью.

У самой Ксении это совсем не получалось. Всегда она стояла наособицу, по отдельности. Даже среди друзей. Когда все читали Борхеса, она читала Казакова. Когда все слушали «Агату Кристи», она слушала Агузарову. Когда все восхищались Кандинским, она восхищалась Нестеровым. Не нарочно, не из тщеславия. Просто совершенно не умела бежать за толпой. Но сейчас Ксюша впервые захотела слиться со всеми, стать как все. Не чувствовать так остро, не плакать так горько, не задаваться лишними вопросами. Может быть, тогда все будет хорошо. Сашка вернется, и они навсегда останутся вместе. Тем более что время все же двигалось. Медленно, но текло…

До приезда Саши оставалось две недели. Потом одна. Потом три дня. И тут Саша позвонил. Сначала она, как всегда, оглушенная самим событием разговора с любимым, не поняла, о чем это он. Потом вслушалась. «Ксеня, ты слышишь меня? И этот герр говорит мне, что я им очень понравился. Они предлагают остаться еще на полгода. Это значит, что через полгода я вернусь начальником отдела! Ты прикинь! Все, что я придумал, можно будет сделать. Да ты чего молчишь‑то, Ксень? Ведь не навсегда же. Только на полгода…»

Ксения молчала, потому что поняла: это произошло. Не могло не произойти. С ней только такое и должно было произойти. Потом она выдавила из себя несколько фраз: «Поздравляю. Это здорово. Конечно, потом приеду. Да, созвонимся». И села, как оглушенная, на диван.

Задумываться сейчас не следовало – это Ксюша знала точно. Следовало чем‑нибудь занять себя. Она медленно и методично собрала всех птичек в коробку. Убрала ее на антресоли. Потом включила лампу и взяла ножницы и бумагу. И почти до утра клеила, резала и красила, сдувая с лица легкую прядь и щуря усталые глаза.

Сашка после разговора с Ксенией решил напиться. Вообще‑то он пил редко. Но сейчас нужно было именно напиться до изумления, как говаривал его старшина в армии. Компанию составили Макс и Оксана. Они готовились к отъезду. Радовались за Александра, который официального согласия остаться еще не дал, но все уже знали, что он остается. И тут, после второй бутылки, он вдруг рассказал им про девушку с птичками, про ее, Ксенину, дурость, про то, как его берет зло, что она такая…

«Ну вы подумайте: человеку говоришь объективные вещи – через полгода вернусь. Можно же и ей приехать, наконец! А она молчит. Я же понимаю, что там трагедия. А трагедии нету никакой. Это же карьера. Люди мечтают, добиваются. А здесь раз – и ты наверху!»

Оксана молчала. Потом вдруг произнесла совершенно ни к чему не относящуюся фразу: «Любви всегда слишком мало. В этом все и дело». Сашка понял, что она уже набралась. Позже, когда Оксана уже пошла к себе, Макс предложил посидеть еще. И, попыхивая коротенькой трубочкой, сказал остекленевшему от выпитого Сашке: «Знаешь, старичок, если бы теперь я мог вернуть что‑нибудь из всех моих счастливых дней, я бы выбрал тот, где меня любили. Такая смешная девчонка была. Нежная слишком. Научись вовремя выбирать, старичок».

Утром, открыв окно, Сашка увидел, как с дерева поднялась стайка птичек. Ему показалось, что они зеленые, но потом он понял, что это самые обычные воробьи. То ли солнце так их осветило, то ли от вчерашней пьянки зеленело в глазах…

Беседа с добрым «герром» была весьма напряженной. Немец так и не уразумел, почему этот сумасшедший отказался от предложения. Сашка понял, что разочаровал зарубежных руководителей и быстрого роста по службе ждать теперь не приходится. Но почему‑то не расстроился. Наоборот – ощутил легкость и воодушевление. «Ничего, еще посмотрим. Еще такого напридумываем, что вам и не снилось в вашей Неметчине».

В таком расположении духа он пребывал вплоть до посадки самолета в родимом городе. Стояла жара. И Сашка из аэропорта поехал к себе домой. Телефон у Ксении не отвечал. Сашка решил, что она просто не берет трубку, и, по‑быстрому приняв душ, схватил пакеты с подарками и помчался к ней. Но квартира была заперта.

Тогда он поехал на спуск. Сухой светлый ветер нес по асфальту фиолетовые тени… Днепр сиял нестерпимо. Праздная толпа загорелых полуодетых людей, сквозные кроны акаций и весь почужевший за время его отсутствия город напомнил о том, что здесь, что ни говори, настоящий юг…

И через весь этот сухой жар, песенный ор из киосков и людской гомон Сашка добрался наконец до того места, где в беглой тени тонкого деревца стояла Ксюша. В маечке и шортах, бледная, незагорелая. Он понял, что все лето она просидела в квартире. Понял ясно, с жалостью нестерпимой, как ждала она его звонков, как поднимала светлую голову от работы, от этих птичек…

Вдруг он увидел, что птичек нет. Вместо них покачивались на леске китайские драконы. Маленькие, суставчатые, легкие. Это что‑то значило, но что именно – он поймет потом. А теперь Сашка не нашел ничего лучше, чем спросить у Ксюши:

– А где же птички?

– Улетели, – серьезно ответила она.

Но когда он уже обнял ее всю, неправдоподобно прохладную в этой светлой жаре, и уткнулся в ее гладкие песчаные волосы, она добавила успокаивающе:

– Но они вернутся…

 

Читайте еще в рубрике «Маленькие рассказы»:

Последний лист      Перышко    Уроки французского

Наталья Никишина. Женитьба Никодимова.

я вснегу

Ленечка Никодимов мечтал жениться. Дело в сущности нехитрое. Несмотря на внешность чокнутого изобретателя (очочки набок, лохматая шевелюра и оттопыренные уши), Ленечка у девушек пользовался успехом. Во‑первых, он мог бесплатно наладить компьютер, во‑вторых, умел разговаривать и читать, в‑третьих, вообще… «Вообще» заключалось в добродушии, изливаемом Ленечкой на весь свет. Из‑за всего этого девушки относились к Лене весьма лояльно. Казалось бы – женись на здоровье! Но было одно важное обстоятельство, которое мешало Ленечке пойти под венец. Жениться Никодимов мечтал исключительно на дочери миллионера.

Будущий экономист понимал, что найти наследницу состояния где‑нибудь по месту учебы или работы практически невозможно, поэтому он надеялся встретить ее на улице. Находят же некоторые целое состояние просто под ногами, почему бы и Ленечке не встретить свою судьбу посреди белого дня на улице родного города?.. Ну, вдруг эта дочь магната или олигарха сбежала из особняка и теперь не знает, как ей вернуться домой? Ведь девушка из высшего общества не может знать о тех ужасах, что поджидают ее в мире простых людей. Она понятия не имеет, что сколько стоит, она не умеет пользоваться общественным транспортом, она даже хот‑дог не сможет откусить! Вот тут‑то и появится Никодимов! Уж он‑то заметит, что она не от мира сего, и спасет от бытовых неприятностей… Ленечка часто стоял возле турникета в метро и смотрел на проходящих девушек. Ему мерещилась трогательная красавица, которая будет биться о железку, словно птичка. Еще он рассматривал молодых женщин возле обычных магазинов: ему казалось, что вот‑вот какая‑нибудь из них спросит у продавцов: «А что такое гривна?». Девушка его мечты, путаясь в полах норкового манто, должна была выпасть из трамвая или метаться по улицам, приставая к прохожим с необычным вопросом: «Не подскажете ли, как остановить такси?» Но вместо прелестной хрупкой богачки ему то и дело попадалась на глаза крепенькая, как грибочек, белобрысая и голубоглазая однокурсница Ольга Луговая.

Ольга возникала неожиданно рядом с Ленечкой и вступала в продолжительную беседу, отвлекая его от важной цели. Ленечка любил болтать с Ольгой, потому что она обладала энциклопедическими познаниями и вполне могла бы стать чемпионкой Брейн Ринга. И вообще она ему нравилась, несмотря на манеру совершенно не краситься и носить смешные гольфы и обувь на низком каблуке… Видимо Ольга приехала в столицу из глухого дальнего села. Она употребляла в разговоре словосочетания типа «вот та молодая особа» или «великодушно извините» и ей с трудом давались экзамены по английскому: она очень быстро что‑то говорила, но преподаватель ее не понимал. Ольга была явно неравнодушна к Никодимову. Она норовила накормить его пирогами собственной выпечки и ласково пялилась на него огромными голубыми глазами в золотистых ресницах. Ленечке нравились Ольгины глаза и пироги были замечательными, но он считал бесчестным не сообщить Луговой о своих планах.

Когда Оля в очередной раз возникла рядом с ним в метро и поинтересовалась: «Ты ждешь кого‑нибудь?» Ленечка честно ответил: «Жду». И далее он поведал ей, что мечтает жениться на очень богатой девушке.

– Но зачем тебе жениться на богатой? – удивилась Ольга – разве ты сам не можешь зарабатывать? И тогда Никодимов изложил ей свое виденье проблемы. Леша не был дурачком, смотрящим красочное видео под хруст чипсов. Он учился в замечательном ВУЗе, знал пару иностранных языков и умел создавать компьютерные программы. И, получив наследницу миллионов, он не стал бы лежать под тропическим солнцем на берегу лагуны, а сделал бы много полезного и замечательного, например, занялся бы развитием высоких технологий в своей родной стране… А мысль о женитьбе на очень богатой девушке пришла в его голову, когда он понял, что у него есть все для удачной карьеры, кроме главного.

Дело в том, что у Леши отсутствовало умение идти наверх по головам других людей. Его папочка и мамочка так постарались с воспитанием единственного сына, что теперь только вздыхали, вспоминая свои педагогические ошибки: «Отдай совочек, мальчику! Он же младше!» или «Не толкай девочку, она будущая женщина!» Лешины экономические, лингвистические и прочие способности требовали размаха, но его тонкая натура не позволяла крушить, подставлять и уничтожать конкурентов. Оставался один выход – женитьба на миллионерше.

– А как же сердце, душа? – взволнованно спросила Олечка, – вдруг тебе понравится бедная девушка?

– Оля, в каком веке мы живем? Доверять можно только разуму и твердому расчету, – отрезал суровый Никодимов.

Ольга, казалось, Лёнечку поняла и больше не приставала к нему ни с пирогами, ни с разговорами о великих философах. Она издали по‑прежнему ласково и грустно следила за ним. И Никодимов тоже поглядывал в ее сторону: очень хотелось поболтать, но совесть не велела ему пудрить девушке мозги понапрасну.

И тут откуда‑то из недр деканата по институту пополз слушок, что среди курсовых барышень есть самая натуральная миллионерша. Ленечка просто обалдел. Пока он носился по улицам, рядом с ним совершенно бесхозно существовала его мечта. Никодимов начал вычислять, кто же из курсовых девиц дочь олигарха. Но очень скоро запутался в расчетах. Черненькая и смешливая Иванцова, хотя и приезжала к институту на мерсе, имела таких поклонников, вступить в любовный треугольник с которым посмел бы лишь камикадзе… Но в принципе она годилась бы в кандидатки. Впрочем, и Валечка Сенько тоже годилась: у нее была шубка из норки и бриллианты, которые обсуждали остальные девчонки… Но и у остальных девчонок вид был просто королевский: когда они пробегали на занятия по утрам через институтский двор, казалось, что в старинном здании происходит отборочный тур конкурса Мисс мира… Бедный Ленечка с ужасом понимал, что каждая их них могла бы быть миллионершей. Кроме Оли Луговой, разумеется. Только у нее была толстенькая косичка, перетянутая обычной резинкой. Только она приходила на институтские дискотеки в том же джемпере, что и на занятия. И только с ней хотелось Ленечке сесть рядом и поговорить, хотя бы о разнице между философией дзен и чистым буддизмом…

Наконец, Никодимов нашел выход: чтобы вывести девушку из высшего общества на чистую воду нужно вывезти их всех в первозданные условия. Ведь изначально он искал барышню совершенно неприученную к труду, неспособную отличить морковь от свеклы. Уже через неделю весь курс загорелся Ленечкиной идеей провести три дня в лесу среди суровой первозданной природы…

– Подумаешь, Последний герой! – возмущался Никодимов. – Да в этих тропиках, питаясь одними бананами можно выжить! А вот пусть кто‑нибудь в нашем обычном лесу выживет. Это вам не шутки: кругом волки, медведи, из пищи одни сосновые шишки – тут уж всерьез можно ноги протянуть… Мужчины курса идею поддержали в основном из‑за перспективы отогревать прекрасных дам ночами в тесных спальных мешках. Дамы, повизгивая и похихикивая, тоже решили испытать себя на прочность. Особенно обрадовался курсовой Казанова – Борька Мельников. И это было довольно странно, потому что Борька давно уже переключился на молодых преподавательниц и к однокурсницам был равнодушен. Шишками новоявленные робинзоны питаться не решились, а взяли с собой порядочный запас продуктов, в том числе и жидких.

До намеченной поляны добрели удачно и, застелив лапником землю, поставили палатки. На костре варилась каша с копченой курицей. Парни уже разливали в пластиковые стаканчики коньяк и водку… А Лёнечка пристально следил за девушками. Вот сейчас выявится та, которая вовсе ничего не умеет и только беспомощно следит за остальными… Увы! Страшное разочарование ожидало Никодимова. Все девушки ничего не умели и беспомощно следили за тем, как Лёнечка разводит костер. Только Олечка споро готовила, быстренько чистила овощи и споласкивала после поевших жестяные миски и кружки. Она одна догадалась взять с собой Фейри для мытья посуды в холодной воде, и лишь у нее нашелся топорик и фонарь. Впрочем, когда все выпили, Ленечка развеселился и танцевал с остальными под звездами при свете костра, и все было замечательно. Гудел ветер в высоких соснах. Летели искры от огня. Молодые голоса горланили старую песню про то, как надо взяться за руки, чтобы не пропасть. Мир стал ясен и добр. Леня даже забыл, зачем все это затеял, и в тесной палатке до утра держал в своей руке теплую Олину ладошку…

А утром, опомнившись и стряхнув с мозгов неуместную романтику, Никодимов вновь начал искать свою богатую невесту. Но его ожидало столько трудов, что он просто не мог сосредоточиться на этой сложной задаче. Хорошо, что ему помогала Оленька Луговая. Она опять так быстро разожгла костер, заварила чай и приготовила вермишель с мясом, что Никодимов не выдержал и сказал:

– Ты, наверное, где‑то в лесу выросла, может, у тебя папа лесником работает?

Оленька засмеялась и, покраснев, ответила:

– Да у него очень похожая работа…

Остальные девочки раскисли, не выспались и, насупившись, слонялись по поляне. Опять Никодимов не мог определить, какая же из них наиболее изнеженна и неприспособленна к лесной жизни… Они все совсем одинаково канючили:

– И чего мы сюда потащились?.. Поехали домой… Еще одна такая ночь – и я умру…

В середине дня Никодимову случилось пойти за дровами вместе с Борькой. Они молча рубили сушняк. Потом уморились и встали перекурить. То есть Борька курил, а близкий к идеалу некурящий Лёнечка разглядывал лесные пейзажи. И тут Борька спросил:

– Слушай, Никодимов, а откуда эта Луговая, ты не знаешь?

– Да вроде из села какого‑то… Папаша у нее лесник…

– А… Я так и подумал… Я уже про всех выяснил. У Таньки из деканата. Только Олькиного личного дела не нашли.

Никодимов застыл, как соляной столб. Потом выдавил из себя вопрос, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:

– А тебе зачем?

– Да ты что, Ленька? Совсем от жизни отстал! Да ведь у нас все парни на курсе в глубоком поиске уже месяц. Миллионершу ищем. Может, вранье все, а может, правда. И Ленечка с ужасом услышал, что он совсем не одинок и желающих обзавестись богатой женой на курсе много. Почему‑то, услышав со стороны похожую повесть исканий, он не обрадовался, а расстроился. И не наличие конкурентов его задело. Нет, его поедал стыд за банальность и мелкость своей идеи. Теперь великая цель казалась ему пошлой и глупой. Сквозь мысли о своем позоре он слышал, как бубнит Борька:

– Валечка ребенка нянчит у новых русских. Шубу у хозяйки берет… Бриллианты поддельные. Иванцова в стриптизбаре работает… Москаленко диссертации аспирантам сочиняет… Карина собак выгуливает.

Тут Никодимов встрепенулся:

– Каких собак?!

– Пит‑булей, мастино… Их хозяева сами боятся, а Карина привыкла. У нее папа – дрессировщик медведей.

Ленечка представил себе хрупкую Карину в окружении своры страшных собак и зажмурился. А Борька продолжал свои размышления:

– Не может быть, чтоб вранье. Сведения точные. Но кто?! Кто? Еще долго в лад ударам топора он выкрикивал свои «Кто?» А Никодимов, униженный и растоптанный морально, оцепенело стоял рядом.

К вечеру все засобирались домой. Устали, замерзли и навеселились. Ленечка совсем по‑новому смотрел на девчонок с курса. Теперь он видел, что они симпатичные и славные. Замечал, что у одной, хотя и модные, но осенние сапожки. У другой усталый вид… И охотно помогал им собирать вещи. А когда прошли половину пути, выяснилось, что Москаленко забыла на поляне косметичку. «Да плюнь ты, – уговаривали ее подруги, – подумаешь, косметичка! Что у тебя там?» Москаленко заплакала и призналась, что там деньги: сорок гривен. Ленечка подумал, что писать диссертации и контрольные вовсе нелегко и, крикнув ребятам, чтобы шли к остановке, побежал назад. Косметичку в темноте пришлось довольно долго искать, но наконец она нашлась. Назад он бежал бегом. Было не слишком темно. Но все‑таки Ленечка угодил ногой в какую‑то яму и упал. А когда поднялся, выяснилось, что нога совсем не идет. Он выломал палку покрепче и побрел вперед. Через час ему навстречу вышла Олечка Луговая. А еще через полчасика выяснилось, что они банально заблудились. Но Оля не испугалась, а предложила:

– Давай, Ленечка, остановимся и посидим у костра до рассвета. Утром определим направление, может, электрички будут слышны. Ничего, в лесу – не в городе: не пропадем!

– Это твой папа‑лесник так говорит? – спросил Никодимов.

– Нет, дедушка.

– Тоже лесник?

– Ну, вроде этого… – уклонилась от прямого ответа Луговая.

«Стесняется за свою простую родню…» – подумал Леня.

У Олечки в кармане нашлись спички. Она быстро развела костер, хотя дрова были сыроватые, усадила Леню на еловые ветки и осмотрела его распухшую ступню. Перелома вроде бы нет, но лучше не трогать пока… Вдруг трещина… Ленечка смотрел, как она ломает сильными руками ветки, подбрасывая их в костер и ему было хорошо и спокойно. Потом они сидели, обнявшись, и Никодимов вдруг неожиданно для себя сказал решительно и серьезно:

– Оля, я люблю тебя. Олечка засмеялась и спросила:

– А как же миллионерша?

– Да черт с ней! – разозлился Ленечка, – пусть на ней Борька женится!

– А вот Борьке‑то она и не достанется! – опять захохотала Оля.

И тут уж Ленечка не выдержал и поцеловал ее прямо в смеющиеся, нежные и холодные губы…

Утром они вышли к станции, где их ждали девчонки. Еще полдня собирали по лесу отправившихся на поиски мужчин. Поход стал институтской легендой, тем более, что через месяц Никодимов и Луговая поженились. Перед подачей заявления в ЗАГС Олечка, краснея и волнуясь, сообщила Лене:

– Мне очень стыдно тебе это говорить, но приходится: дальше скрывать правду будет невозможно… Мои родители… То есть мои предки… То есть я… В общем, миллионерша – это я.

Сперва Ленечка решил, что предсвадебное волнение сыграло свою роль и у Олечки нервный срыв. Но она предъявила свой иностранный паспорт и поведала Лене семейную сагу. Рассказала о предках – эмигрантах времен гражданской войны. О том, что русский язык в доме никогда не забывали, но учились ему у прабабушки и прадедушки. Что старшее поколение клана отправило ее на родину предков, дабы она проверила себя на стойкость в тяжелых условиях.

– Мне так жаль, что я обесценила твой благородный порыв – взять в жены бедную девушку! – лепетала Олечка.

– Да ладно, – вздохнул Леня, – я уж переживу как‑нибудь… – Но ты мне скажи, кто разработал твой гениальный имидж? Как тебе удалось так перевоплотиться?

Олечка не сразу поняла, о чем ее спрашивает Никодимов, но уразумев, вздохнула:

– Видишь ли, я выгляжу как обычно. С чего ты решил, что наши миллионерши ходят в норковых шубах? У нас их только старушки носят и кинозвезды… А мы сами себя обслуживаем. Живем довольно экономно.

– Ну, хорошо. А где ты научилась так костер разжигать, кашу варить?

– Во‑первых, у дедушки ферма есть в Канаде. Я там много времени провела. Во‑вторых, я в организации скаутов была командиром звена. Мы и не в такие походы ходили.

На свадьбе Олечка была чудо как хороша в прелестном платье от парижского кутюрье. Ее светлые волосы падали роскошной волной. Родственники оказались милыми и интеллигентными людьми. Почему‑то наличие миллионов совсем их не портило. Студенты веселились. Хип‑хоп звучал вперемешку со старинными романсами. Ленечка, растерянный и вспотевший, норовил забиться в уголок, чтобы там с отцом новобрачной обсудить свои новые идеи. Оттуда его и вытащил Борька. Он пожал Лене руку и веско сказал:

– Молодец. Поздравляю. Ну у тебя и чутье! Скажи мне только: как ты догадался? Что тебе подсказало, что это – она?

Ленечка молча улыбался, хотя с полным основанием мог бы ответить:

– Мне подсказало сердце.

И, как громко пела цыганка, ублажая старых эмигрантов:

– Верьте, милые сердцу, сердце одно не солжет…